— А-а-а, — протянула Птица Феникс. — Правда? Очень интересно. То есть Последний и Самый Могучий из Народа Эльфов. Ваше имя, оно вам просто так дано, чтобы хоть чем-то занять время, или в самом деле было установлено, что вы должны быть последним в вашем роду и наделенным необыкновенными силами?
— Это имя дано мне не случайно.
— Последний, — продолжила Птица Феникс все более визгливым и презрительным тоном. — Должно быть, это ужасно неприятно — быть последним в роду, который даже не смог воспрепятствовать собственному исчезновению. Довольно досадно. Кстати, если вы последний, то откуда тогда у вас дочь? Уж не спутались ли вы — простите, но я, находясь на самой вершине великодушия и бесконечной доброты, не люблю быть жестокой и не смею даже произнести этого — не спутались ли вы с людишками? Одна мысль об этом переворачивает все мои внутренности…
— Госпожа, — ответил Йорш со всей любезностью, на которую только был способен, — я имел честь взять в жены столь прекрасное создание, что невозможна сама мысль о том, будто существует нечто высшее, осознание чего постоянно наполняет радостью каждую частичку моего тела, включая и моменты нашего с вами общения, которые вряд ли останутся яркой страницей в моей памяти. Никогда более не смейте ни в моем присутствии, ни в каком-либо другом месте говорить без должного уважения о моей супруге или моей дочери. Что касается вымирания родов, госпожа, не знаю, как по ту сторону глубокого и широкого океана, но здесь, прошу прощения, фениксов не то чтобы целая толпа.
Курице его слова пришлись совсем не по душе.
Она устроила такую визгливую какофонию, что в сравнении с этим даже так называемое пение, услышанное ими ранее, обладало некоторой прелестью и достоинством.
Йорш растерялся. Не в первый раз в жизни ему встречались существенные расхождения между книгами и действительностью. Повсюду ему попадались восторженные описания красоты фениксов, их ума, пения, силы их крыльев. Лишь Эрброу-дракон, при всем своем великолепии, говорил о них как о глупых курицах — нужно отдать ему должное: это было самым верным описанием. Иногда Йоршу казалось, что в книгах было написано обо всем на свете, но все наоборот. В каком-то старинном пергаменте, написанном будто бы самим королем, он нашел описание сира Ардуина как орка семи футов ростом, и еще как-то ему попала в руки книга, в которой были нарисованы черно-белые полосатые ослы и какая-то сумасшедшая корова в желтых пятнах, с длинной шеей и тонкими ногами.
— Прекрасно, госпожа, теперь я попрошу у вас прощения за причиненные неудобства. Познакомиться с вами — большая честь…
— Пи-пи-пи ням-ням, — зло прошептала Эрброу.
— Нам было очень приятно познакомиться с вами, — терпеливо продолжил Йорш, бросив строгий взгляд на девочку, — и разрешите распрощаться, дабы не принести вам дальнейших…
— Господин! — воскликнула Птица Феникс. — Я чувствую себя жертвой совершенного недоумения, я поражена вашими поступками, которым не хватает элементарной любезности. Я не понимаю, как можете вы, с вашей невежливостью, претендовать на принадлежность к Народу Эльфов?
— Госпожа, — ответил Йорш, — я не понимаю. Мне показалось, что мы мешаем вам своим присутствием, поэтому я уверен, что вы не станете оплакивать наше отсутствие…
— Я не могу поверить в то, что вы желаете удалиться, бросив меня здесь в моем гордом одиночестве, в моей горькой участи, в моем грустном заточении на этом острове, позабытом и богами, и людишками. Меня, в моем почтенном возрасте…
— Госпожа, — ответил Йорш, — вы дали мне понять, насколько неприятно вам наше вторжение, поэтому мы отказываемся от радостной возможности созерцать ваше оперение и возвращаемся на наш берег.
— Господин, какая гнусная невоспитанность — попрекать меня моими же словами, произнесенными в момент большого огорчения, вами же обусловленного, — настаивала Птица Феникс все более визгливым голосом.
— Действительно, гнусная невоспитанность, — подтвердил Йорш, — невыносимая невоспитанность. Невозможно это оспорить, вы совершенно правы. Для вас, несомненно, будет отрадой избавиться от нашего присутствия, поэтому не будем его продлевать. Госпожа, — Йорш низко поклонился прощаясь, взял на руки дочь и повернулся, чтобы уйти.
Он вскользь подумал о том, что никакое наделенное жизнью и разумом существо никогда не должно тешить себя надеждой быть в чем-то уверенным. Он всегда считал, что после тринадцати лет, проведенных с драконом, высиживавшим яйцо, он мог назвать себя образцом терпения. Он всегда считал, что высиживающий дракон — это совершенный образец беспричинной недоброжелательности, нудной злобы и убогого высокомерия. Недолгое знакомство с Птицей Феникс дало ему понять, что и он, и дракон были дилетантами.