— Аница лючки? — безутешно спросила Эрброу.
— Да, — ответил ее отец, — нет ни малейшего сомнения: теперь наша задница в колючках. Хоть это и не совсем подходящая речь для маленькой девочки.
— Женщина! — прошипела Птица Феникс. — Как смеешь ты обращаться так ко мне? Я, женщина, я — Птица Феникс! Я — честь всего мира, гордость мироздания. Я не только одно из древнейших существ, последнее оставшееся в этом низком мире, наполненном низкими созданиями, но и из всех древнейших существ я — самое прекрасное, самое изящное, превосходящее блеском даже солнце. Господин, — все еще шипя, обратилась она к Йоршу, — не это ли то человеческое существо, с которым вы связали ваше и без того сомнительное существование?
Йорш набрал воздуха, чтобы ответить тем тоном, который он совершенно не переносил, — нелюбезным. Он не мог позволить, чтобы кто-то с неуважением относился к его супруге. Но он набирал воздух на одно мгновение дольше, чем следовало. Раздался безмятежный и уверенный голос Роби:
— Госпожа, — сказала она Птице Феникс, — я не очень-то поняла, кто вы такая и, кроме того, как вы посмели явиться сюда и раскудахтаться у моего дома, но я советую вам сохранять почтительное молчание в моем присутствии: ваше сходство с годящейся в пищу птицей слишком велико, чтобы вы продолжали испытывать слабые границы моего и без того небольшого терпения.
Птица Феникс потеряла дар речи. Эрброу облегченно вздохнула, но ее облегчение мгновенно испарилось: легкий, нежный и сладкий, как раньше, раздался плач Птицы Феникс. Не тот непереносимый визгливый звук, которым она встретила их на острове, а слабое и одновременно проникающее в самое сердце пение, которое, казалось, стирало саму надежду на то, что эту боль можно унять.
— Госпожа, умоляю вас, возьмите мою жизнь, если таково ваше желание, и делайте с ней все, что пожелаете, но не осуществляйте ужасное намерение превратить древнюю плоть мою в кушанье. Я, последний отпрыск рода, рожденного вскоре после самого создания мира, не хотела бы осквернить низкой судьбой, которую вы мне обещаете, все мое благородное племя.
Йорш тоже окаменел. Впервые в жизни он почувствовал обиду на Роби, которая была причиной всего этого страдания, но почти сразу он прогнал это чувство. Только сейчас, когда не он вызвал жалобный плач Птицы Феникс, Йорш осознал, насколько эта обида была несправедливой, но понял это лишь он один, да еще, может быть, Эрброу: она уставилась на птицу с оскорбленной яростью и без намека на сочувствие. Жители же Эрброу бормотали что-то нехорошее о Роби. На острове Йорш был слишком поглощен стыдом и угрызениями совести, чтобы заметить это, но сейчас у него не оставалось сомнений — блеск оперения птицы во время пения усиливался. Сверкающее отчаяние этого существа нарушило гармонию в селении. Многие стали повышать голос, выступая против Роби, которая стояла ошеломленная, с выражением вины на лице.
— Плохая! — слышалось все чаще и громче.
— Жестокая! — осмелел кто-то.
— Кроме еды, ни о чем не думает!
Йорш сделал шаг, чтобы встать рядом с супругой и защитить ее, но снова не успел.
— Отлично, — ответила Роби, гордо подняв голову и отбросив с лица непослушные кудри и выражение вины. — Господа, вы правы. Я недостойна иметь что-либо общее с этим созданием, которое в моем присутствии рискует обрести жестокую участь превратиться в жаркое.
Толпа возмущенно закричала, но Роби не шелохнулась.
— Кто желает принять птицу в свой дом и спасти ее?
Загалдели все наперебой. В конце концов выиграли Гала и Карен Ашиол, который нежно принял сияющую Птицу Феникс на руки и удалился, бросив презрительный взгляд на Роби. Та ответила безмятежной улыбкой:
— Я уверена, для вас это будет большой радостью.
Йорш взглянул на Роби: ее отличала решительность, мужество, ум, способность мгновенно принимать решения, но вместе с тем некая… честно говоря… не то чтобы это не было оправдано… но некая… слово было трудным, но ему на ум не приходило ничего другого: некая жестокость.
Чем больше он об этом думал, тем больше убеждался, что сходство Роби с сиром Ардуином, судя по его описаниям, оказывалось слишком большим, чтобы быть случайным.
Эрброу вздохнула, на этот раз с облегчением.