— Убивает себя сам? — повторила она безжизненным голосом.
— Убивает себя, — подтвердила Птица Феникс со спокойной снисходительной улыбкой того, кто сочувствует непроходимой тупости своего собеседника. — Ради вас, ради вашей… скажем так, дочери Последний и Самый Могучий из Народа Эльфов отказывается от своего бессмертия. Если никто не пронзит их стрелой или мечом, не повесит или не изведет пытками, как это происходило в последние века, если никто не заморит их голодом и жаждой или не сожжет на костре, то, госпожа, выходцам из Народа Эльфов суждено жить вечно. Тело их остается неизменным, как и душа. Ничто не может навредить им, разве что холод, но лишь в раннем возрасте и при постоянном недоедании. Тело эльфа никогда не стареет, если только дух его не ранен болью или яд проглоченного гнилого мяса не заразил его внутренности.
Выйдя замуж за эльфа и родив ему… так сказать, человеческую дочь, вы, госпожа, поставили его перед выбором: либо увидеть свое чадо в объятиях смерти, либо, заразив свое тело, разрушить собственное бессмертие и опередить дочь на пути к могиле, избавляя себя от боли утраты. Теперь у него могут быть мозоли, прыщи, глисты. Как и людишки, он может заразиться проказой или бубонной чумой. На ногах его могут пойти язвы, как у остальных смертных. Он откроет для себя пот, и его подмышки начнут вонять. Дыхание его может прекратиться из-за кашля, он может захлебнуться собственной кровью, если вдруг не выдержит его сердце. В зубах появятся гнилые дыры, точно так же разрушатся и кости. Станут выпадать волосы, у него заведутся вши, чего не может произойти с бессмертными существами. Тело сморщится от старости, так же как и душа, что всегда происходит со стариками, души которых застревают между болью в позвоночнике и язвой в желудке, постоянно страдающем изжогой за неимением зубов для пережевывания пищи. В старости, быть может, начнут трястись его руки. Или начнет трястись разум, и он забудет все, кроме собственного имени, а может, и его тоже. Сердце его остановится. Черви в могиле сожрут то, что от него останется. Заметили ли вы крохотные морщинки вокруг глаз своего супруга? И то, что кожа его не обладает больше ослепительной белизной, свойственной всем эльфам?
— Это от солнца, — севшим голосом бессильно выдавила из себя Роби.
— Госпожа, кожа бессмертных существ не меняется ни при каких условиях. Лишь когда она заражена, то постепенно сморщивается, темнеет, как старый сапог, и, морщина за морщиной, начинает свой необратимый путь к червям и разложению.
Роби должна была ухватиться за что-нибудь, чтобы не упасть. На мгновение у нее в глазах потемнело. Все вокруг исчезло, кроме тошноты и желания разрыдаться. Когда вернулся свет, первым, что она увидела, были потрескивавшие в костре шишки и тростник и среди них, на плоском камне, — ее краб, поделенный на три части, одна из которых, самая маленькая, была смертельным ядом для Йорша.
С хриплым криком она вскочила и пнула камень, тот перевернулся, и остатки крабового мяса полетели в песок. Раскаленный камень обжег ей щиколотку, и горящая головешка попала в руку, на которой сразу же образовался большой красный волдырь. Роби засыпала песком остатки огня, потом упала на колени, ее вырвало, и она наконец разрыдалась.
Она свернулась калачиком и обхватила голову руками, сотрясаясь от рыданий, которые не оставляли ее до тех пор, пока она не почувствовала прикосновение маленьких ручонок и не услышала плач дочки. Эрброу, испуганная и отчаявшаяся, прибежала успокоить маму. Впервые за много месяцев Роби слышала плач девочки. Последний раз та плакала зимой, когда края озера покрылись льдом и малышка поскользнулась. Тогда плач ее был совсем недолгим, больше от разочарования, чем от боли, потому что Йорш мгновенно исцелял любую боль.
Сейчас же девочка отчаянно рыдала, вторя отчаянному плачу матери. Роби постаралась успокоиться, прижала к себе малышку, успокаивая и ее, и взглянула на разбросанные по песку остатки краба — она только что лишила ужина своего ребенка.
Проглотив слезы, она собрала еще горячие головешки и то, что можно было спасти из мяса, и пошла к морю мыть его, широкой дугой обходя Йорша, Карена Ашиола, Гаил Ару и всех, кто находился на берегу, охотясь, рыбача и смеясь.
Все это время Эрброу не отставала от нее ни на шаг, продолжая тихонько испуганно всхлипывать. Роби вновь разожгла костер и положила на камень остатки краба. Разделив их на две кучки.
Эрброу желала быть большой. Большой и сильной. Быть может, тогда она смогла бы утешить мать, успокоить ее отчаянные рыдания.