Она не знала, что делать. Она знала только, что совершенно бессильна.
Эта ужасная курица ничего не ела, потому что ела их.
Как она, Эрброу, ее мама и папа ели рыбу и кедровые орешки, курица ела счастье и радость.
Для нее было медом кого-нибудь ссорить. Лучше орешков для нее была чья-то боль.
И самое ужасное, что ее голод невозможно было утолить.
Эрброу никогда не видела маму в таком отчаянии.
Она вспомнила, как на нее напала лихорадка. Мама тогда очень испугалась, но потом папа положил Эрброу на лоб ладони, и лихорадка ушла, а мама снова стала улыбаться.
Может быть, и в этот раз все наладится, когда вернется папа, но Эрброу не была в этом уверена.
В этот раз все казалось ей более неясным и мрачным, почти безнадежным. Лихорадка — это очень больно, это словно в голове и в горле у тебя горит огонь. Но в этот раз было хуже.
Йорш вернулся с наступлением сумерек, довольный и веселый, с кучей маленьких осьминогов в руках. Море вздымалось под северным ветром, и тучи закрывали звезды.
Он всмотрелся в мрачное лицо жены, услышал фальшь в ее голосе, когда она приветствовала его, и радость исчезла.
— Что с тобой, моя госпожа? — обеспокоенно спросил он, опускаясь на колени, чтобы лучше видеть ее глаза.
Роби сидела у потухавшего огня перед их домом, и Эрброу, непривычно напряженная и молчаливая, не отходила от нее ни на шаг.
— Ничего, — ответила Роби, пожимая плечами и выдавливая из себя блеклую улыбку, которая не стерла мрак в ее глазах. — Я просто боюсь, что с минуты на минуту начнется гроза, — добавила она.
Еще раз улыбнулась. Потом разрыдалась.
Она плакала долго и горько, и каждый раз, когда казалось, что плач утихал, она начинала рыдать с новой силой. Роби не могла остановиться. Эрброу подбежала и обняла ее за ноги; Роби поняла, что причиняет боль дочери, и от этого ей стало еще хуже. Она попыталась взять себя в руки.
— Я просто думала о моих родителях, — солгала она и немедленно об этом пожалела. Но было уже поздно.
До этого дня Роби никогда по-настоящему не лгала Йоршу. Хотя если говорить честно, то было два маленьких исключения.
Она не сказала ему, что яичница в форме ракушек или созвездий являлась результатом осквернения старинного меча, но это нельзя было назвать ложью: ей просто позарез нужна была какая-нибудь посуда, чтобы готовить еду, и она не опасалась того, что он запретит ей трогать меч, а просто не хотела его огорчать.
Еще она не сказала ему, что ее полное имя было Розальба, и никогда не рассказывала о своих видениях, но и это нельзя было назвать ложью. Скорее единственной, не считая ракушек в волосах, формой кокетства, которую она когда-либо позволяла себе. Она просто хотела быть уверенной, абсолютно уверенной, что он, последний и прекраснейший потомок рода эльфов, желал быть с ней не из-за того, что она являлась наследницей Ардуина, а просто потому, что любил. Даже после того, как Йорш остановил на ней свой выбор, ее не покидали сомнения в том, что он, такой прекрасный, действительно желал быть именно с ней, и мысль о том, что он и не подозревал, что она предназначалась ему еще до своего рождения, придавала Роби уверенности.
Так что она только что впервые в жизни солгала своему супругу, причем самым грубым и нелепым образом, ведь говорить о смерти родителей, повешенных за непростительное преступление — дружбу с эльфом, значило лишний раз низвергнуть Йорша в его чувство вины.
Роби подняла на него свое мокрое лицо с распухшим носом. Она всем сердцем пожалела о том, что плакала. Ей не хотелось плакать перед супругом-эльфом. Эльфы не плачут: из их глаз никогда не текут слезы, и, в отличие от людей, они переживают любую боль без необходимости искать что-нибудь, во что можно высморкаться.
Роби почувствовала, как Йорш обнял ее. Эрброу оказалась между ними.
— Мама айа, — тихонько проговорила она.
В это время между их домом и морем показалась прыгающая фигура Птицы Феникс, выделявшаяся черным пятном на фоне вечернего неба.
— Пи-пи-пи ням-ням! — со злобой закричала Эрброу, указывая на нее отцу в надежде, что он поймет, наконец, причину всех несчастий.
— Никогда больше не кричи ей вслед, что она курица! — сказал Йорш, пряча свою обычную нежность под покровом строгости. — Это невежливо, а я не хочу, чтобы ты росла невежливой…
Непонимание отца стало последней каплей для сегодняшнего дня: Эрброу разразилась рыданиями.
— Не кричи на нее! — вмешалась Роби, но из-за желания защитить дочку от слез голос ее прозвучал слишком резко. Роби отдавала себе отчет, что казалась рассерженной.