Йорш долгим взглядом посмотрел на них обеих, потом посадил Эрброу к себе на колени, утешая ее, и снова обнял Роби.
— Смотри, — сказал он, указывая на свою добычу, что лежала на толстом стволе дерева, располагавшемся перед их дверью и служившем скамейкой. — Я поймал трех осьминогов: двух больших, для вас, и одного маленького, для меня.
Йорш улыбнулся в надежде, что улыбнется и Роби: все, что касалось еды вообще и еды для Эрброу в частности, обладало способностью делать улыбку его супруги сияющей, как жаркое летнее солнце, помогая Йоршу забыть о мучениях, которые доставляло ему убийство жертвы. Но Роби лишь сжала губы и кивнула, даже не поворачивая головы, чтобы посмотреть на трех осьминогов. Она опустила глаза к камню, который служил им очагом, а когда огонь был потушен — столом. С одной стороны лежали кедровые орешки для Йорша, с другой — крабовое мясо для нее и ее дочери. Роби начала есть. Впервые в жизни она не чувствовала голода. Она заставляла себя глотать, но все, казалось, имело вкус песка. Она продолжала жевать один и тот же кусок. Потом заметила, что Йорш с интересом наблюдает за ней.
— Можно мне тоже? — вежливо спросил он, улыбаясь.
— Нет, — поспешно ответила Роби, — я… я… я ужасно голодна!
С его лица не сходила улыбка.
— Тогда, может, ты дашь мне немножко? — обратился он к Эрброу. — Давай меняться на кедровые орешки? Смотри: тринадцать кедровых орешков, поцелуй и сказка за то, что ты дашь мне немножко мяса. Я расскажу тебе снова сказку о Фасолевой принцессе. Согласна?
Эрброу счастливо закивала и протянула ему кусочек крабового мяса.
— Нет! — воскликнула Роби. — Нет, нет, нет. Она… она тоже ужасно голодна… она должна расти.
Эрброу, побледнев, уставилась на мать: лоб малышки снова перерезала вертикальная складка, и подбородок задрожал, но она смогла удержаться от плача.
Йорш спокойно кивнул. На лице его все еще сияла улыбка.
Он нашел глазами силуэт Птицы Феникс на фоне заката и помотал головой.
— Ты права, — весело сказал он Эрброу, — она действительно просто глупая курица.
— Пи-пи-пи ням-ням! — все еще с мрачным видом, но уже несколько повеселев, подтвердила Эрброу.
— Даже нет, я бы сказал, нечто среднее между курицей и стервятником. Стервятники — гнусные и гадкие птицы, питающиеся… скажем так, гнусными и гадкими вещами.
— Пи-пи-пи бэ?
— Да, что-то в этом роде. Но и они находят друг друга красивыми, и когда у них рождается птенец, его мама и папа ужасно счастливы, поэтому, хоть их и нельзя назвать образцом обаятельности, мы стараемся не вмешиваться в их жизнь.
— Нет айа.
— Никому не делать больно — ты права, солнышко мое.
Эрброу счастливо улыбнулась. Наконец-то этот день становился хорошим. Папа вернулся, и все встало на свои места.
— Моя госпожа, — сказал после этого Йорш, поворачиваясь к Роби. Взгляд его переполнился нежностью, и он взял огрубевшую, мозолистую руку Роби в свою, остававшуюся, несмотря на то что он ломал дрова, камни, панцири крабов и шишки, почти такой же белой и мягкой, как в начале их знакомства. — Прошу у вас прощения за боль, которую я вам приношу. Я не желаю моего бессмертия, и вы не сможете удержать его.
Роби помотала головой и вновь разразилась рыданиями, за что немедленно себя возненавидела.
— Как ты мог так поступить! Как ты только мог… Каждая крошка того, что я готовила, для тебя — чистый яд, и я ничего об этом не знала…
— Моя госпожа! Роби! Моя единственная любовь. Как можете вы быть так несправедливы к вашей кухне? То, что подорвало мое бессмертие, — это половина моллюска, которую я сам, без чьей-либо помощи, взял с камня и положил себе в рот, счастливый тем, что сделал свой единственно правильный в жизни выбор. Госпожа моя, я готов пройти сквозь огонь и воду ради ваших бесподобных яичниц, которые вы готовите, используя в качестве сковороды мой меч. Я уверен, что если бы эльфийские короли знали о том, что мечом, который выковали они много веков назад, вы сражаетесь с голодом и несете торжество радости, то они с полным правом могли бы гордиться вами и почли бы это за честь.
Моя госпожа, умоляю вас, не лишайте меня ни сладости вашей улыбки, ни сладости меда, которым вы поливаете жареную рыбу, потому что ради них я готов пройти чрез врата времени и смерти и оказаться по ту сторону звезд и ветра, где параллельные линии скрещиваются и числа заканчиваются, и когда я достигну конца моего пути, я во весь голос буду петь вам хвалу и благословлять судьбу, так как от этого обмена я оказался в выигрыше. Моя госпожа, бессмертие — это зло, которое привело к исчезновению моего племени. Наши нестареющие тела, нерушимые, как камень, как алмаз, как лед, застрявший в глубоком ущелье, куда не доходит тепло солнца и где никогда не наступает весна, сделали нас настолько хрупкими, что мы погибли. Мы стали неподвижными, испуганными самой жизнью, которая и есть изменение и разрушение, и один за другим мы умерли. Мой народ исчез, потому что ему не хватало мужества согласиться со смертью, которая является последним подарком Вселенной всем живущим. Каждая выходящая замуж девушка приносит в дар своему избраннику собственное мужество в тот момент, когда вверяет ему свою любовь, ибо с рождением каждого ребенка жизнь и смерть идут рука об руку. В племени, проклятом бессмертием, такого дара никто не просит и не принимает. Мы бы все равно вымерли — убитые, замученные, уничтоженные голодом и грустью. Мы бы все равно умерли. Человеческая раса знала, что смерть — это часть жизни, и ничего тут не поделаешь. Эльфы пожелали игнорировать этот факт и растратили свое предназначение в бесплодной борьбе за оживление мошек.