— Ты не понимаешь… — пробормотала Роби прерывающимся голосом. Эрброу испугалась и потянулась на руки к отцу. — Ты не представляешь себе… У тебя могут выпасть зубы… и волосы тоже!
— Отлично, я буду плеваться, как старый рыбак из Арстрида, и по утрам буду полировать мою лысину, чтобы она блестела на солнце. Мало что кажется мне столь отвратительным, как пошлая вечная юность, из-за которой я не смогу отличаться от наших детей, будучи во всем похожим на них. Предпочитаю, чтобы морщины и седые волосы напоминали моим детям, что я не брат, не друг, а отец. Я хочу, чтобы они, видя мои высохшие мозолистые руки, не забывали о том, что я — их родитель, вырастивший и выкормивший их. Иначе, когда они познают боль и неуверенность, к кому пойдут они искать помощи и утешения? Я хочу, чтобы наши дети, заботясь о нашей хрупкой старости, научились милосердию — а это будет невозможно, если мы не потеряем нашей силы и молодости. Из всех проклятий на свете нет ничего ужаснее, чем пережить собственного ребенка, проводить его в объятия смерти и положить в могилу, — я не пожелал бы этой участи даже моему самому ненавистному врагу.
Роби, если я постарею, ты и вправду меня разлюбишь? Моя единственная любовь, когда я буду говорить, как старый рыбак, или солнце станет обжигать мою голову, голую, словно только что вылупившийся, не оперившийся еще птенец чайки, ты и вправду будешь меньше меня любить? Твое лицо и твоя улыбка тоже изменятся, неся на себе следы палящего солнца, под которым ты собирала крабов для нас обоих. Точно так же моя любовь к тебе не остается неизменной, а растет с каждым днем, поэтому радость оттого, что ты рядом со мной, с каждым днем становится все больше и светлее. На твоем теле останутся следы рождения наших детей, на твоих волосах — следы времени, приведенного нами вместе, рука об руку. С тех пор как я знаю, что дни мои не бесконечны, сияние их умножилось; невообразимое движение звезд, и приливов, и этого маленького стебелька травы стало реальным, потому что я могу мерить их моим временем. Моя госпожа, в вашем взгляде блестит гордость орлов и нежность солнца, отраженного в море. Голова ваша поднимается над плечами с непобедимой силой волн и в то же время с мягкостью, с которой покрывает вода песчаный берег в летние вечера. Когда вы наклоняетесь над нашей дочерью, ваша улыбка светится тем самым светом, каким солнце согревает землю. Когда я наклоняюсь над вами, в вашей улыбке появляется загадочность луны, легко парящей между волнами и облаками. Моя госпожа, вы обладаете мужеством целой армии в разгар сражения, и ничто никогда не сможет одержать верх над вами, даже сама смерть, ибо вы преодолели страх и перед ней. Моя госпожа, умоляю вас, не плачьте. Я не в силах выдержать вашу боль. Сегодня я видел ваши слезы, и они были для меня бесценным даром, ибо я знаю, что вы оплакивали мою смерть, но умоляю вас, поклянитесь, что глаза ваши останутся сухими и лицо спокойным в момент моей смерти, если судьбе будет угодно, чтобы я умер раньше вас.
Йорш улыбался. Роби пыталась вспомнить еще какие-нибудь слова, произнесенные Птицей Феникс, но они терялись в улыбке супруга. Все исчезало в звуке его голоса. В ее голове вновь и вновь звучало лишь одно слово: супруг. Он — ее супруг. Они любят друг друга, и Эрброу — их дочь. Роби уже почти не помнила слова, причинившие ей такое страдание.
— Тебя будут есть черви, — пролепетала она из последних сил. Слезы, бороздившие ее лицо, постепенно высыхали, как дождевые капли после летней грозы, когда черные тучи исчезают на горизонте и возвращается голубое небо.