— Но, госпожа моя, — запротестовал Йорш, стараясь вернуть ей здравый смысл и разводя руки в стороны, чтобы придать больший вес своим словам, — целые отряды червей дали пищу куропаткам и фазанам, которыми ваш отец кормил вас в детстве. Сейчас жирные черви, падая во время гроз с камней, кормят рыб, которыми питаемся мы. Было бы непростительной невежливостью ничего не дать им в ответ!
Все еще не переставая плакать, Роби не смогла удержаться от смеха. Эрброу захлопала в ладоши от радости.
Не зная, плакать ей теперь или смеяться, Роби взглянула на своего супруга.
Он больше не был бессмертен.
Они умрут вместе. В глубокой старости. Держа друг друга за руку.
— Знаешь… — начала было она. Слова давались ей с большим трудом, чем она представляла: слишком долго отодвигала она этот момент. — Знаешь, мое имя…
Но она не смогла закончить. Ее прервал крик Эрброу.
Роби и Йорш одновременно повернулись в ту сторону, куда указывала девочка.
Птица Феникс горела. Столб огня полыхал на фоне темного горизонта, озаряя все вокруг необыкновенным светом, голубым с золотым и серебряным отливом.
Огонь не утихал почти половину ночи. Северный ветер, гулявший по берегу, не в силах был потушить пламя, а, наоборот, раздувал еще больше, увеличивая его красоту и мощь.
Но если сияющее пламя поражало своим великолепием, отражаясь в ночных волнах, то ужасный запах горелого мяса заполнял зловонием дома, находившиеся с подветренной стороны.
Прибежали и другие жители: почти все они пытались потушить огонь морской водой или своей драгоценной одеждой, но тот ничему не поддавался. Все дети, начиная с Эрброу, испуганно плакали.
Роби была взволнована реакцией девочки, но даже силой не могла увести ее оттуда: малышка цеплялась за все, что попадалось ей на пути, лишь бы остаться. Кроме беспокойства за Эрброу, Роби подавляло чувство вины, и при этом она злилась на глупое создание, которое, так или иначе, умудрялось и сейчас держать их в кулаке.
Меньше всех тревожился Йорш: он уверенно повторял всем, что периодическое самосожжение есть обычное окончание очередного жизненного цикла фениксов. Но час проходил за часом, и его уверенность тоже стала постепенно испаряться.
Наконец, когда уже зашла луна, голубые и серебряные языки пламени потухли, и на их месте вновь показалась Птица Феникс. В ее оперении к голубым и серебряным цветам прибавились золотые разводы. Форма тела тоже изменилась, но не в лучшую сторону. Крылья, и так смехотворно короткие, не позволявшие ей летать, стали еще короче. Шея удлинилась, клюв еще больше заострился, а голова осталась почти без оперения. Все вместе уменьшало сходство феникса с курицей, но увеличивало сходство с фантасмагорическим стервятником цвета моря и восхода.
Эрброу и остальные дети постепенно успокоились. Один за другим все отправились спать.
Роби, разъяренная, как никогда раньше, совершенно вышедшая из себя, взяла Эрброу на руки и с решительным видом встала перед Птицей Феникс.
— Пусть только моя дочь еще раз из-за тебя заплачет, и я сверну твою вшивую шею! — злобно пригрозила она.
После чего она развернулась и пошла укладывать Эрброу спать. В огне, должно быть, сгорели последние крохи вежливости Птицы Феникс, как и ее память: заметно более визгливым, чем прежде, голосом она объявила, что понятия не имеет, кто эта ужасная женщина, и совершенно не собирается — она, гордость мироздания и краса Вселенной, — выслушивать угрозы какой-то бабы из-за какой-то презренной соплячки…
Роби уже ушла; Птице Феникс ответил Йорш.
— Госпожа, — безмятежно заявил он, — если вы еще раз посмеете назвать мою дочь «презренной соплячкой», я обещаю насадить вас на вертел, посыпав розмарином и нафаршировав кедровыми орешками.
— Посыпав розмарином и нафаршировав кедровыми орешками?
— Отличный рецепт для рыбы, — невозмутимо объяснил Йорш. — Конечно, мои познания в кулинарном искусстве оставляют желать лучшего, но мне кажется, что он подойдет и для вас.
— Господин, — проговорила Птица Феникс сдавленным голосом, — я вижу вас впервые в жизни, но мне кажется, что вы являетесь не кем иным, как эльфом!
— Я и есть эльф.
— Но эльфы не едят никого, наделенного мыслью!
— Совершенно верно, и, съев того, кто зовет мою дочь «презренной соплячкой», я ничуть не нарушу этого правила, — заметил Йорш. — Госпожа, — он попрощался небольшим поклоном и тоже отправился спать.