Здесь было и другое.
Он не хотел, чтобы Роби и Эрброу были женой и дочерью кого-то, кто мог сражаться за осажденный город, но не сделал этого.
Конечно, если бы он прогнал Мелилото и Палладио, если бы повернулся к ним спиной и ушел, то ни Роби, ни Эрброу никогда бы об этом не узнали. Но он знал бы и не смог бы смотреть им в глаза с этого момента и до конца своих дней.
Он был Последним и Самым Могучим Эльфом.
Что-нибудь пришло бы ему в голову. Что-нибудь он бы сделал.
Если не он, то кто?
Эрброу совсем запуталась. Происходило что-то странное.
Ее папа поднялся со стороны скал и спустился со стороны водопада. Он отправился, неся с собой Ангкееля, и вернулся, ведя за собой двух других пап.
Он ушел уверенный и счастливый, окруженный морскими орлами, и пришел обратно в мрачном отчаянии.
Два папы, которых он привел с собой, были ранены и рассказывали что-то ужасное: что их дети находились в каком-то месте, где лишь стена защищала от тех, кто хотел их убить. А те, кто хотел их убить, радовались бы и танцевали после того, как убили бы их.
Эрброу снова была в отчаянии.
Сначала все громко говорили друг с другом. Когда они не говорили, то стояли со скрещенными на груди руками, смотрели в землю и качали головами. Никто не говорил с ней, и ей пришлось пытаться понять все по их лицам и обрывкам слов.
Она поняла, что дети находились в опасности и ее папа должен был уйти. Другие два папы были не из их селения, а из того далекого страшного места, где находились их дети, о которых они все время рассказывали. Один из пап, тот, что покруглее, с раной на плече, постоянно повторял: «Что правда, то правда», а другой, который подлиннее, с раной на ноге, говорил: «Это знают даже дети». Эрброу не помнила, какие дети были у одного, какие — у другого, потому что путала их. Одна из дочерей, Далия, была уже большой и сама была мамой, еще был Джоери, самый маленький, примерно ее возраста, а между ними — еще дети: девочка с косами, мальчик с пращой, еще один, у которого вечно текло из носа…
Эрброу не хотела, чтобы ее папа уходил. Изо всех сил она желала, чтобы он остался.
И в то же время хотела, чтобы он пошел туда. Она не желала, чтобы все эти дети остались в том ужасном месте и ее папа им не помог.
Ангкеель жил теперь на вершине скалы, далеко от нее. Она иногда видела его, когда солнце ярко освещало орлиное плато на скалах, где он смешно и неуклюже пытался взлететь, падая в кустарник у края обрыва.
В маме снова появился страх. Она вся сжалась внутри, как закрытая ракушка, и ничего никому не говорила.
В маме был страх, но все равно Эрброу нравилось сидеть у нее на руках, потому что она слышала не только мамино сердце.
Она слышала братиков.
Двух братиков.
Теперь, когда они подросли, она хорошо различала их.
Одно сердечко было большим, оно билось сильно и спокойно, а второе, поменьше, стучало часто, но слабо. Эрброу только не понимала, к чему этот смешной обман: Гале ее мама сказала, что ждала ребенка, а ведь на самом деле детей было двое.
Мужчины взялись за лопаты и вырыли под водопадом проход. Они говорили, что уже второй раз прорывали эту дорогу и что на этот раз работалось намного легче и быстрее. По новой дороге могли свободно пройти и лошади, потому что две из них должны были отправиться вместе с ее папой.
Папа провел целый день и целую ночь, держа ее на руках, он рассказывал сказки и пел ей песни. Потом он исчез, как-то вдруг, неожиданно — она проснулась ранним утром, а его уже не было. Все спрашивали, почему папа ушел ночью, ни с кем не попрощавшись, и тут Крешо нашел ответ: папа увел с собой Человека Ненависти. Он мог сделать это только ночью, когда никто не смог бы отговорить его от такого глупого и опасного выбора. Никто не понял, что этим он спас Эрброу: ее папа не хотел оставлять Человека Ненависти рядом с ней, Эрброу, потому что папа уже понял, что этот человек хотел ей зла. Но он ничего не сказал маме, потому что мама, узнав обо всем этом, просто-напросто стерла бы Человека Ненависти с лица земли, а папа не хотел, чтобы кого-нибудь убили, пусть даже плохого человека, и тем более не хотел, чтобы это сделала ее мама.
Мамин страх стал тверже, чем камень, и она закрылась еще больше.
Эрброу тоже было страшно. Если бы мама взяла ее на руки, то страх немножко растаял бы от биения сердечек братиков, но мама лишь сидела на большом камне, согнувшись и обхватив голову руками. Эрброу прижималась к ее ногам, но там братиков не было слышно.