Капитан все еще пользовался огромным топором, отобранным у своего первого соперника и ставшим его излюбленным оружием. Он продолжал носить на перевязи обрубок меча, отчасти для видимости, отчасти потому, что им удобно было резать хлеб, когда тот оказывался на столе. Но ему необходимо было другое оружие, достойное этого названия.
Меч ему под стать должен был быть как минимум четыре фута в длину, а чем длиннее был меч, тем дороже он стоил. Прочность же меча зависела не только от его веса, но и от качества стали, то есть от потраченного на его изготовление времени и от умения мастера. Чем выше качество — тем выше цена. К сожалению, помимо качества клинка, важную роль играло украшение рукояти, почти всегда инкрустированной серебром или другим драгоценным металлом, в том числе золотом, использовавшимся для мечей из наиболее качественной стали. Ранкстрайл всей душой ненавидел эти ненужные выкрутасы. Не только из-за высокой цены, хоть она и оставалась для него главным критерием, но и из-за того, что было в этом что-то неправильное. Капитан не сожалел об убийстве врагов — перед его глазами навсегда застыла картина устроенной ими резни и издевательства над жизнью и смертью. Не то чтобы он не спал ночами, видя во сне лица убитых, но эти смерти не принесли ему радости. Меч всегда остается мечом — рано или поздно он окрасится кровью человека, который, насколько бы гнусным ни стал, когда-то тоже был чьим-то ребенком, у которого тоже была мать. И никакой узор из серебра или золота не должен украшать его убийство.
Ранкстрайл отправился в Варил. Когда он шел записываться в наемники, порой поворачивая назад, а затем снова устремляясь к цели, дорога заняла три дня. Если же идти в одном направлении с короткими остановками на отдых, на дорогу уходил день быстрой ходьбы или два дня нормальной.
Дорога вилась по заросшему тростником восточному берегу Догона, зажатого в узком ущелье между небольшими возвышенностями, которые к западу становились все выше и постепенно переходили в Черные горы. Когда ущелье вывело капитана на равнину Варила, солнце уже перекатилось за полдень и небо затянулось легкими облаками. Весь мир окрасился в серые тона — небо, крылья аистов, вода рисовых полей, легкий туман, окутавший землю. Неожиданно небо прояснилось, и город встретил Ранкстрайла великолепием своих белых стен, отражавшихся в воде рисовых полей, окрашенной, в свою очередь, золотисто-розовым светом заходящего солнца. Цапли летали в легком ветерке. Бело-золотые знамена развевались над перекрестиями арок, пышно заросших цветами. Наступал вечер — в городе зажигались огни, отражаясь в темной воде вместе со звездами.
Как только Ранкстрайл прошел через Большие ворота, он бросился бежать. Люди отскакивали, уступая ему дорогу, наверняка испуганные его ростом и явной принадлежностью к армии наемников.
Ранкстрайл узнал лавки, лужи, папоротник и маленькие огороды, подвешенные к стенам и отяжеленные капустой, баклажанами и надеждами бедняков. Узнал дом с искусно вырезанными на двери орлами и грифонами, крышу, покрытую мхом, плющом, травой и маленькими дикими цветами.
Когда Ранкстрайл вошел, они сидели за столом, раскладывая по тарелкам бобы и оливы. Вспышку он узнал бы из тысячи женщин: она осталась такой же, как в детстве, — веселой, легкомысленной и смешливой, с мягкими чертами лица, как у матери, но без какого-либо смирения во взгляде. А вот если бы он увидел на улице Борстрила, то не смог бы сказать, кто это такой. Немного застенчивый мальчик с беспокойством взглянул на капитана, когда тот распахнул дверь и загородил собой проход.
Первым вскочил отец — он бросился к Ранкстрайлу и стал обнимать его, не сдерживая слез. Вслед за ним подбежала Вспышка, которой понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя от неожиданности. Борстрил, робея, остался на своем месте, пока отец не взял его за руку и не подвел обнять старшего брата. Вспышка тоже плакала от счастья. Ранкстрайл почувствовал дикую радость от их объятий. Он ощущал тепло их тел, их слезы на своих щеках. Ему казалось, что никакой грязи, холода, жары, вшей никогда не было, что это был лишь страшный сон. Потом отец начал рассказывать. Он пытался описать их отчаяние, когда они поняли, что Ранкстрайл ушел.