— Поддааркомбогговзооветтсязэммляяммояя, оттсааммыхбоггоовпоолуччэннаая, прээккрасснааякааксоолннцэ…
В прошлом, до того как непрерывный ливень, длившийся сорок дней и сорок ночей, потопил город, он носил название Гоуннерт, что означало Любимый, и был построен на развалинах разрушенного землетрясением Лаккила, Удачливого. Торговец продавал ковры цвета ветра и солнца — цвета шатров его родного города. Если бы когда-нибудь ему удалось невероятное и он продал бы хоть один из ковров, он, быть может, смог бы вернуться в свою землю и вновь поставить свои шатры цвета ветра и солнца. По каменной нише эхом гуляла переполнявшая его надежда продать хоть что-нибудь.
— Блааггороддныйггоспоодин, кууписэббэкооверр!
— Он спрашивает, не хочешь ли ты купить ковер, — перевел Борстрил.
Ранкстрайл помотал головой.
Эхо надежды превратилось в эхо злости и отчаяния:
— Ддааблээватьтээббэкроовьюю, даанаадуушувсэххтвооиххмеерртвыых…
— Это проклятия, — объяснил Борстрил, — он пожелал тебе плеваться кровью и поругал твоих предков, но ты на него не сердись, я прошу тебя, он совсем не плохой. Он просто в отчаянии оттого, что у него нет денег.
— Я его прекрасно понимаю, — сухо ответил капитан.
Внезапно вся грусть исчезла.
Он вспомнил коров и блинчики из баклажанов и, смеясь, обнял Борстрила.
— Знаешь, это большая честь — быть твоим братом, — сказал Ранкстрайл и обрадовался счастливой улыбке мальчика.
Он понял, что открыл для себя главную истину: знать, что для кого-то твое существование является большой ценностью, куда приятнее любого медового печенья с кунжутом. Он пообещал себе взять это на заметку в обращении со своими солдатами и наконец пустился в путь.
У Ранкстрайла не было с собой лука, но его старой пращи оказалось достаточно. Цапли испуганно взлетали у него из-под ног. Он пристрелил двух под самым носом у егерей и играючи ускользнул от преследования. Одну из цапель он продал на подходе к воротам Далигара за шесть монет, три из которых сразу же отдал за хлеб и бобы. Вторую разделил с Лизентрайлем. Цапля и хлеб стали настоящим спасением: наемников совершенно ничем не обеспечивали. Халатность, с которой их встретили, превосходила даже привычную небрежность, а так как привычная небрежность отбрасывала их на нижний предел выживания, это значило, что им оставалось либо самим о себе позаботиться, либо подохнуть с голоду, окруженными всеобщим равнодушием.
Ранкстрайл и Лизентрайль развели огонь перед конюшней, сложив очаг из камней.
— Эй, капитан, — с восхищением сказал довольный Лизентрайль, — твой обрубок меча будто нарочно сделан, как вертел! Он сломан ровно на ладонь от рукояти, по косой, — так легче насаживать мясо, и держится оно крепко. Против орков он тоже отлично сгодится — только ты вытащишь свой меч размером в ладонь, как орки сами тут же подохнут от смеха, и нам даже не придется потеть!
В ответ капитан лишь пробормотал что-то неразборчивое.
Запах жареного мяса разносился в воздухе, но привлек он не неизменную толпу попрошаек и нищих, как можно было ожидать, а совсем наоборот: перед капитаном появилось полдюжины кавалеристов и пехотинцев, первые — в пурпурно-красных одеждах, вторые поскромнее — в белых. Все воины были молоды, на них не было кирас, лишь кольчуги тонкой работы и бархатные камзолы с вышитыми золотом воротничками, выдававшие представителей самого знатного круга далигарской армии. Ранкстрайл, сидевший на корточках у огня, поднялся.
Слово взяли те из них, что казались старшими. Говоря на странный манер, медленно и отчетливо, как обращаются к очень маленьким детям или полным дуракам, они спросили, не капитан ли он и правда ли, что он умеет писать.
— А что? — удивленно спросил Ранкстрайл. — Вам нужен писец?
Нет, писец им был не нужен. Наконец, робея, произнося слова урывками и все так же медленно и отчетливо, как говорят с совершенными придурками, они смогли объясниться. Они принадлежали к личной гвардии Авроры, маленькой принцессы Далигара, дочери Судьи-администратора. Всегда и везде ее должна была сопровождать вооруженная охрана — воины сменяли друг друга на посту, дежуря по полдня каждый. Обычно они устраивали настоящие состязания за право охранять принцессу, но сейчас перед ними стояла необходимость присутствовать на церемонии, готовившейся во дворце, и им нужен был заместитель.
— Завтра, — произнес тот, кто заговорил первым, — настанет двадцатая годовщина восхождения на трон нашего замечательного, обожаемого Судьи-администратора, настоящего отца земли нашей.