Ранкстрайл опустился на одно колено, чтобы глаза его оказались на уровне глаз девочки.
— Лишь некоторые из них станут лягушками, — объяснил он, — остальные пойдут в пищу. В пищу цаплям, уткам и любому, у кого нет ничего лучше. Я и моя семья неделями питались улитками и лягушками. За вами выбор: либо я научу вас есть кролика и покажу, как освежевать его и зажарить на огне, либо я научу вас ловить головастиков и готовить их без огня на раскаленном от солнца камне. Но я не уйду отсюда до тех пор, пока вы что-нибудь не поедите и с вашего лица не сойдет эта мертвенная бледность.
Ужас показался в глазах Авроры, но и в этот раз взгляд ее не потерялся в пустоте, а остался внимательным и блестящим.
— Господин, простите, что перечу вам, но я не желаю, чтобы живые существа умирали по моей воле, — промолвила она.
— Но и вы — живое существо, и ваша жизнь намного важнее головастиков. Вашим костям необходимы кровь и мясо, и срочно. Кто не ест, тот не может делать ничего, кроме как ускользать в небытие, ожидая прихода смерти. Голод — это унижение, которого не стоит жизнь головастика или кролика. Голод — это страдание, страдание грязное и постыдное, страдание, которое не знает ни чувства собственного достоинства, ни мужества. Тот, кто голоден, не в состоянии даже разумно мыслить.
Ранкстрайл не стал дожидаться согласия Авроры и своими огромными руками наловил десяток головастиков.
— Сейчас я раздавлю их, — предупредил он.
— Нет! — отчаянно крикнула девочка. — Прошу вас, не надо, тогда уж лучше кролика — он уже мертв.
— Как пожелаете, — улыбаясь, согласился Ранкстрайл.
Он выпустил головастиков. Вытащил из мешка кролика, освежевал его и развел небольшой костер из тростника, показывая Авроре кремень и объясняя, как им пользоваться. Он решил не искать вертел, а применить способ браконьеров: нужно положить кролика или любую другую добычу в ямку, вырытую в земле и обложенную камнями, и сверху разжечь огонь. Капитан объяснил Авроре, что таким образом мясо жарится дольше, зато, если вдруг кто-то появится поблизости, стоит лишь потушить огонь, и не будет заметно ни мяса в земле, ни дыма в воздухе. К счастью, кролик был маленьким — на его приготовление не ушло бы много времени. Небо начало темнеть, появились облака. Глухо доносился шум празднества — песни, аплодисменты, звуки лютен и рогов. Если бы пошел дождь, гуляния бы резко закончились.
— Разрешите задать вам вопрос, господин? — с серьезным лицом спросила девочка.
Ранкстрайл кивнул. Ему было странно слышать обращение «господин», оно приводило его в замешательство, и это случалось уже во второй раз, но он не смел просить принцессу звать его по имени.
— Вы не могли бы объяснить мне, что значит «чистая боль»?
Ранкстрайл решил быть предельно осторожным в разговоре с Авророй, потому что существовал риск нарваться на вопросы, от которых его бросало в холодный пот и создавалось ощущение, словно его затягивают зыбучие пески.
— Это такая боль, которая не дает… которая не отнимает… Я хочу сказать, это что-то, от чего очень больно, это страшная боль, но она не лишает тебя достоинства. Как если умирает мать: тебе больно, как побитой собаке, все кажется напрасным, и глупым, и ненужным, но… Когда умерла моя мать, мне было очень плохо, но… я знал… ну, что она гордилась мной, и я тоже гордился, что она была моей матерью… и не было стыда. Где нет стыда, там чистая боль.
Ранкстрайл окаменел. Захотел провалиться сквозь землю. Он не должен был об этом говорить! Девочка же совсем недавно потеряла мать.
— Когда умирает мать, то это чистая боль, — задумчиво повторила Аврора, будто заучивая урок, будто сам звук этих слов обладал каким-то особенным смыслом. — Можно узнать, господин, если это, конечно, не оскорбляет вас и не переходит границ приличия, как умерла ваша мать?
Казалось, опасность миновала: вопрос был не слишком трудным.
— На нее напал кашель, от которого нет лечения, — это когда плюются кровью. Мы позвали аптекаря, он сказал нам давать ей отвар из белладонны и розмарина и еще куриный бульон. Мы продали все, что можно было продать, и я охотился на все, на что только мог охотиться, чтобы делать ей отвар из белладонны и розмарина и куриный бульон, но она все равно не выздоровела, — ответил Ранкстрайл.
Взгляд Авроры стал особенно пристальным. Она не просто ловила каждое его слово, она внимала ему, словно от этого зависела жизнь или смерть. В глазах ее горело не просто любопытство, а… Это выглядело так, словно ей позарез нужна была информация о том, как обычно умирают матери.