Тракрайл, радостный, словно молодой зяблик, скакал взад и вперед вдоль рядов, ни на мгновение не умолкая и не переставая поглаживать клепки своего старого седла, перешедшего к нему из третьих рук, как человек, которому так неслыханно повезло, что он сам еще не верит в свою удачу.
Капитан и Лизентрайль сидели на земле, чтобы дать отдых лошадям. Их лошадей лучше было не переутомлять.
Чтобы не пугать лошадей, Волка привязали куском веревки. Выказав оскорбленным визгом свое возмущение по поводу непривычного положения пленника, зверь вскоре спокойно засопел, положив морду на ногу капитана, и тепло его тела хоть немного уменьшило тревогу Ранкстрайла. Он пытался обдумать все по порядку, но в голове постоянно крутились одни и те же три-четыре мысли, ворочаясь, словно черви в гнилой луковице, толкаясь, запутываясь и в конце концов исчезая так и не обдуманными и бесполезными.
Может, он бы и выиграл сражение против Эльфа и дракона, но только если бы смог определить, что победить их — это правильно.
«Не проклятый, а самый последний и самый могущественный», — сказала Аврора. Но одно не обязательно опровергает другое. Можно запросто быть последним и самым могущественным и одновременно быть проклятым, особенно если ты — самый последний и самый могущественный из проклятого Народа Эльфов. Если он не был бедой, насланной на них богами, то почему же этот эльфийский принц, или с кем там ему придется сразиться, почему тогда он завел себе не собаку, не кошку, не хорька, не попугайчика или, в качестве исключения, даже не волка, как делают все нормальные люди, а дракона? В любом случае, дракона следовало прикончить. Это было одной из немногих ясных мыслей. Так как Ранкстрайл не был уверен в том, что сможет освободить восточные границы от присутствия орков, невежливо было оставлять дракона в центральных землях. И вообще, не могла Аврора за то короткое время, когда они смогли перемолвиться словом, сказать ему что-нибудь понятное и нужное, вместо того чтобы говорить глупости?
За неимением советов Авроры пришлось довольствоваться объяснениями Лизентрайля. Помимо того что капрал совал нос в чужие дела, он был просто не в состоянии держать язык за зубами. В сумме обе эти привычки рождали непрерывный поток сведений, часто противоречивых, если не абсурдных, собранных по крупицам у прохожих, нищих, торговцев медом, знакомого помощника палача, бродячего волынщика, одной из посудомоек на кухне Судьи-администратора и — особенно ценные источники — у золовки одного из охранников и кузины одного из стражников подземелья.
Лизентрайль поведал, что этот стражник, который в подземелье, знал тех двоих: он сторожил их пару дней до того, как их вздернули. Как это «кто эти двое»? Родители девочки. Оба они — их звали Монсер и Сайра — были простыми крестьянами, и они рассказали стражнику, что в молодости спасли ребенка-эльфа. Разве можно было оставить ребенка помирать, говорили они, да никогда, ведь если так, то они не лучше орков. И потом, они говорили, что тот, кого они спасли, никаким проклятым не был, он был хорошим, но Судье на это начихать, по закону все эльфы должны быть уничтожены, и этого тоже надо было сдать стражникам, хороший он или нехороший.
— Даже ребенка? — переспросил капитан.
— Даже ребенка, — подтвердил Лизентрайль. — И потом их обоих вздернули на виселице, а дочку отправили в место, которое называется Дом сирот, а для детей это то же самое, что для нас легкая пехота: голод, холод, непосильный труд, вши и тумаки — разве это подходящее для детей место? И вот что странно: после всего этого Судья-администратор приказал выскоблить со старой стены завитушки и закорючки, которые оказались не просто завитушками и закорючками, а буквами и словами — неким древним предсказанием самого сира Ардуина, собственной персоной. Сир Ардуин, тот, что спас нас всех от орков, — кабы не он, нас бы с тобой вообще на свете не было, — так вот, сир Ардуин, он мог видеть то, что еще не случилось, но должно было случиться. Ну, не нас с тобой, капитан, мы — мелкая рыба, а вот тех, кто что-то значит, тех он видел. И он предвидел… погоди, это сложно объяснить… он сказал, что последний эльф — что-то вроде наказания богов, он встретится с последним драконом и потом женится на той, чье имя имеет что-то общее с утром, а отец и мать… да нет, не эльфа, родители его невесты, они должны были любить его… Как кого? Эльфа. Так что все сходится: эльф встретил дракона и связался с дочкой тех повешенных, которые любили его еще ребенком. А дочку ихнюю зовут Роби.
— Разве ее не должны были звать, как утро?
— Ну да, Роби — это Розальба. Это имя из моих краев, поэтому я сразу понял. И Сайра, имя матери, тоже из наших мест: один цветок так называется. Может, мы даже родственники. Свояченицу моей старшей сестры зовут Розальба, и ее тоже называют Роби. Так что предсказание сбывается. Понятно?