Они, жители Эрброу, в благодарность подарили Арстриду жеребенка. Их первые лошади, Пятнышко и Молния, которых они с трудом тащили вниз по тропе, прорубленной в почти отвесной скале ударами лопаты, когда им пришлось убегать от солдат, жили теперь на побережье, хоть и непонятно для чего: они уже ни на что не годились и в виде жаркого принесли бы хоть какую-то скромную пользу. И так же, как нельзя было превратить в жаркое старых лошадей, было немыслимо зажарить на костре и одного из жеребят, которые рождались каждые пару лет с регулярностью смены времен года. Теперь в Эрброу, если ты не подох с голоду, не сорвался с рифов или не утонул сам по себе, можно было быть затоптанным лошадьми, которые, как придурки, целым табуном скакали дни напролет туда-сюда по пляжу. Пусть нищие и оборванцы, зато все они умели ездить верхом. Галопом и без какого-либо седла. И без какой-либо пользы, только еще больше усиливая голод. Лишь он, Морон, отказался от такой чести.
В день свадьбы двух кретинов оба селения торжественно поклялись друг другу в вечной и абсолютной верности, после чего разошлись подыхать с голоду в нищете каждый в своем углу. Похоже, что подыхать с голоду в нищете было неотъемлемой привилегией всех свободных людей, так же как и уметь писать, читать, скакать верхом без седла, плавать и ходить полуголыми, как дикари, если это правда, что дикари вообще существуют.
Позади Галы младший из дровосеков, Соларио, тот, что со светлыми волосами и такой же бородой, собирал моллюсков одной рукой, держа второй самого маленького из своих детей — тот тоже хохотал, как сумасшедший. Видимо, все были счастливы на этом проклятом пляже у рифов. Все постоянно смеялись, словно стая пьяных чаек, — ну и что, что он никогда не слышал, какой звук издают пьяные чайки, наверняка точно такой же: смесь клекота и смеха. Это сводило Морона с ума. Конечно, нужно признать, что если бы и он остался со всеми искать моллюсков на пляже, то нашел бы больше еды, чем устраивая ловушки для птиц, но тогда ему пришлось бы выносить смешки Роби и Галы и в который раз выслушивать рассказы Соларио о том, какими умницами были его старшие дочки, как хорошо они уже умели читать и плавать или как он влюбился в свою супругу Римару. Супруга, а не жена, как говорят нормальные люди: с тех пор как они дошли до моря, все взялись говорить, как эльфы. Соларио признался в любви своей супруге, как только они пришли на побережье, еще до того, как начали строить дома, счастливый оттого, что он стал свободным. Свободным от чего, оставалось непонятным. Свободным для того, чтобы постоянно смеяться, как пьяная чайка, говорить глупости ребенку, который все равно ничего не понимает, и подыхать с голоду на побережье, обдуваемом всеми ветрами, кроме восточного, так как хоть с этой стороны его закрывали Черные горы.
Бесспорно, они перестали быть оборванцами, ведь для этого нужно иметь на себе хоть какие-то обрывки одежды. Их же лохмотья за восемь лет настолько износились, протерлись, порвались, что от них осталось одно название да клочки на колючках. Нитка за ниткой они шли на самодельные удочки и сети для рыбной ловли.
В результате они являлись свободным народом и хозяевами своей судьбы, хоть и не владели даже парой приличных штанов, — а разве свобода согреет, когда дует северный ветер и море становится белым от града? Все, у кого были дети, от Соларио до Эльфа, Проклятого, чья соплячка родилась месяцев двадцать назад, оставались полуголыми и летом и зимой, потому что одели в свои лохмотья детей. Йорш, глава селения, наследник всех племен и народов, и людских и эльфийских, и все такое, ходил в одной набедренной повязке. У девушек и женщин оставались голыми руки и ноги до колен — какое уж тут приличие: если бы Тракарна застала их в таком виде, то немало палок сломала бы об их спины. Вот радости-то… Самое смешное, что чем оборваннее, беднее и вонючее они были, тем больше старались говорить между собой, словно аристократы и благородные господа. О господин, как ваши вшивые дела? Как ваши черви, может, поделитесь, и мы все налопаемся всласть? Он спросил как-то Эльфа, почему тот обращается к попрошайкам, бродягам, нищим и рабам так, будто все они — королевские дети, и тот ответил, что это самый лучший способ убедить любого в том, что его достоинство не ниже королевского, а учитывая, что все привыкли связывать достоинство с богатыми одеждами, обувью и драгоценностями, когда сапог и драгоценностей нет, необходимо напоминать о собственном достоинстве каждым словом. Еще Эльф добавил, что речь — это лишь одна из двух важнейших вещей, другая — это милосердие, которое хоть и не стоит никаких усилий, но является настоящей ценностью. Все это, может, и имело какой-то смысл для эльфов, но он, Морон, который эльфом не был, до сих пор спрашивал себя, что все это значит.