– На подъезде к хутору увидели впереди "КамАЗ" с железной будкой.-Кто это?- стали вопрошать бесперечь. Вроде в прошлом году никто на такой машине не приезжал. Кто-то бросил: наверное, Федя Бирюков свое потомство везет, больше некому. У него детей – только на "КамАЗе" и возить.
– Странно,- сказала грудастая Алка, смотрясь в зеркало,- в детстве такой недотепа был. Такой тихоня…- добавила она с восхищенным презрением.
– Вот по-тихому и настрогал – целый воз. Точнее – "КамАЗ"!-гоготнул Славуня Лупач, совсем не блюдя свой авторитет областного начальника.- За всех за нас отдал долг перед родиной.- И деловито оглядел присутствующих: у Алки ни мужа, ни детей, сама – мужик в юбке, у Сахуна один сын Рома, и тот из пивных не вылезает уж лет пятнадцать, у Бурдейного дочь Вика десять лет живет с мужем, но детей, видно, уже не будет – "для себя" живут. У самого же Славуни где-то, будто бы, есть ребенок, но, как поговаривали, не совсем здоровый (слишком бурную молодость папа провел), и потому о детях с ним разговоры не заводят,- как в доме повешенного о веревке…
Они преследовали "КамАЗ", гнались, стараясь узнать, действительно ли Федя? Шофер у Славуни был – оторви! – но догнать не удавалось. Поля поворачивались, будто театральная сцена, кружил коршун с белыми подмышками, по обочинам плотной стеной стояли пыльные бурьяны, на дальних меловых взлобках крутояров, где стлался выгоревший ковыль, желтели столбики байбаков. Это была родина, это была земля отцов, политая кровью и потом, как это ни банально, – и эта земля была кинутой… В низине, перед мостом через заросшую кугой речку Потудань, машины остановились, сгрудившись кучей. Народ стал вылезать – было человек пятьдесят,- и отходить в сторону, туда где копанка-криница,- там из меловой кручи бил голубой, пахнущий стеклом ключ Бурчак. Вода в нем – ледяная. Набирали во фляги и бидоны. Пили и не могли напиться. Это был вкус родины. Запах детства. Сколько ж их предков пили из Бурчака? Сколько судеб связано с этим родником?..
Возвращались назад к машинам – счастливые, взбодренные. Переговаривались оживленно – о воде, которую можно пить до бесконечности, как пиво все равно, о детстве, о милой юности, о том, что тогда все были разуты-раздеты, но жизнь била ключом. У всех – надежды, перспективы, планы. Вера, что родились не зря. Что нужны стране и родителям. В каждом дворе -по целому выводку детворы. Все выросли! И что не зря в древности проклинали не самого человека, а его потомство. И бесплодие считалось самым страшным Божьим наказанием. Да, да,- кивали собеседники, нация вымирает не от плохой медицины – от слабого потомства. Как только люди теряют интерес к жизни -к жизни ради самой жизни!- пиши пропало. Взять, к примеру, сербов и албанцев в Косово…
Да, прав тот, кто сильнее, кивали собеседники, рассаживаясь по машинам. Попробовали бы американцы поддержать албанских сепаратистов при Сталине… С этим согласился даже историк, поморщившись (видно, не любил он отца народов): сильнее тот этнос,- добавил,- какой моложе.
– И который не избалован комфортом,- встрял молчавший до того отчаюга-шофер.- Вот Китай, например. С ним всегда считались, какие бы кризисы там ни происходили… Поэтому ваш Федя,- кивнул он в сторону ушедшего "КамАЗа",- молодец. Именно его потомки и будут жить после нас. Все помрем, и вы, и я, и окажется, в конце концов, что человек ценен только тем, что останется после него. Дом. Дети. Сад. Корабль. Или книга на худой конец,- взгляд в сторону публициста.
Все молча рассаживались в автобусе, избегая смотреть друг другу в глаза. Все друг про друга все знали. Карьера, деньги – съели людей…
– В Америке со временем будут жить негры,- сказал шофер, запуская двигатель.- А у нас – узкоглазые брюнеты. Россияне…
– Да, да,- закивали смущенно. Автобус дернулся и помчался по брошенной ими земле. На задних сидениях погромыхивала стела… Через полчаса завиднелись дубы, под которыми все они бегали когда-то босикaми, гоняли из-под дубов свиней, которые любили собирать там желуди. Увидели давешний "КамАЗ" – из железной будки вылезали дети, весело хохоча. Повсюду лежал сваленный кирпич, лес, пачки шифера. Стояли несколько трейлеров и армейских палаток, вокруг которых развевалось на ветру белье. Всюду сновали какие-то люди.
Кто такие? Откуда? Что тут делают?
Как выяснилось, переселенцы. Несколько семей. Председатель сельсовета, оказавшийся тут по случаю ежегодно съезда хуторян, Геня Шмыков, которого в детстве дразнили "Шнырой", объяснил: беженцы с Кавказа, сами выбрали это место. Думают к зиме отстроиться. Вот, детей в школу возят на "КамАЗе"…
Настроение испортилось. Бывшие хуторяне уныло бродили среди чужих трейлеров и палаток. Было ясно: в последний раз… Больше сюда не приедут и никогда уж не соберутся они, разбросанные по обширной стране. И стела оказалась не нужна. Тем более, место, где ее думали ставить, было занято: там лежали блоки, кирпичи. Несколько смуглых бородатых мужчин расчищали древний фундамент из дикого камня, на котором когда-то стоял клуб, а до того – церковь.