Пошли. Захрустели подошвами по обломкам камней, взмахивали руками, удерживая равновесие. Спуск оказался круче, чем казался подъём.
– Слушай, – сказал Княженцев. – Как Сергей погиб?
– А, – с досадой Павел дёрнул углом рта. – Я и глазом не успел моргнуть. Когда первая контратака… первых мы бросили, чтобы тех сковать боем… ну, словом, я и ахнуть не успел, а он с ними кинулся вперёд. И там рукопашная… он двоих положил, я сам видел – одного пулей в упор, другого прикладом. И тут его – на! – из револьвера один сбоку.
– Ты подходил к нему? – спросил Егор. Они уже спустились с косогора.
– Да. После.
Егор хотел спросить ещё, но запнулся. Осадил себя.
Павел открыл дверь подъезда.
– Юра! – крикнул он в гулкий полутёмный вестибюль.
– Я здесь, – сразу отозвался мягкий голос. Юра вышагнул откуда-то слева.
Егор почему-то ужасно ему обрадовался, что чистосердечно и выразил:
– Ах, Юра, как я рад вас видеть!..
– Взаимно, – ответил тот полупоклоном и улыбкой. – Все живы-здоровы?
Егор промолчал… и Юра всё понял.
– Беркутов… – произнёс Юра даже без вопросительной интонации, и Павел молча кивнул.
И помолчали все трое. Затем Юра грустно произнес:
– Знаете, друзья мои, хотите, верьте, хотите, нет…
– Верим, – перехватил Павел быстро. Ему, как видно, не хотелось разводить долгих базаров на эту тему. – Мы ведь сами не слепые.
Не слепые. И задним умом все крепки. Павел только сказал это, как Егор сразу вспомнил всё: странную усталость Беркутова, потерю аппетита, равнодушие… и это, стало быть, к тому, чтобы взорваться вспышкой в бою и погаснуть навсегда.
И вспомнил те слова Сергея, о смерти Мидовского: вот, мол, всё по-солдатски… Сбылось.
Егор посмотрел на Павла. Тот уловил и ответил Княженцеву тусклым каким-то взглядом.
– А… Аркадий? – спросил Юра.
– В порядке, – скупо ответил Забелин. – Слушайте, братья-путешественники, пойдёмте-ка, а? Не знаю, как вас, а меня здесь с души воротит. Тошно! Я хочу отсюда свалить сию же секунду.
– Сию же не выйдет, – вымученно пошутил Егор.
– Знаю. Но отправиться мы можем сию же. Пошли!
Пошли. По пути Забелин говорил:
– …Надо ведь ещё Аристарховича похоронить по-людски. Этот… раздолбай, генерал, гам собирался чуть ли не факельное шествие устраивать! Я ему сказал, конечно… но похоронить-то надо, тут спору нет.
Он помолчал, кашлянул и сказал:
– И этот бедолага погиб… огнемётчик, Кирпич.
– Жалко, – коротко бросил на ходу Егор.
– Жалко, – отозвался Павел. – Какой-то срани, вот хоть бы хны, а хорошие парни…
Не договорил, сплюнул. Секунд десять шагали молча, песок, пыль и щебень хрумкали, скрипели под ногами. Егор спросил зачем-то:
– Как он погиб?
– Молодцом. – Голос Павла прозвучал глухо. – Во второй цепи пошёл. Включил огнемёт свой… только успел, тут его пуля и срубила. И вспыхнуло. Сгорел. Факелом! Смесь вспыхнет – не потушишь, ну и… вот так.
– Жалко, – повторил Княженцев. – Чёрт возьми, всех жалко! Нет, слушай, ведь это немыслимо… как начнёшь вдумываться, так и сам себе не поверишь! Ну разве мог я подумать, когда из дому выходил?!. – Он захохотал жутко, хрипло. – Нет, разве можно было представить – война, смерть! Что сам я буду убивать!..
– Ну, это ты брось! – Павел нетерпеливо махнул прутиком. – Всех не пережалеешь, а бой есть бой. Да и что там ни говори, а всё же они, эти… ну, все здесь… Фантомы! Мёртвые души.
– Пабло, ты сам себе противоречишь, – резко сказал Егор.
Павел не стал спорить.
– Может быть. Даже очень может… Но всё, хватит! Потом.
Последние слова он проговорил, понизив тон. Они почти пришли. А вернее, пришли, что там говорить, пришли. Вот они, генераловы бойцы: очумевшие, дикие, взбудораженные схваткой. Шум, гомон стояли в стремительно густеющих сумерках.
Как по взмаху волшебной палочки, возник Бурдюк, счастливый и раболепный одновременно.
– Рад видеть в добром здравии, господа! Не изволите ли…
– После! – круто отсёк Забелин. – Где наш друг?
– Тут! Тут они, собственной персоной-с!.. – закрутился было юлой Бурдюк, но в этот миг, вышли из здания Аркадий и генерал.
Кауфман махнул товарищам рукой. Генерал приосанился и крякнул – гулко, мощно. Постарался придать лицу скорбное выражение: соболезнуя о смерти боевого соратника союзников, но скорбь эту ему плохо удавалось изобразить, уж очень велика была радость. Победа! Да какая!.. Генерал, очевидно, уже жил в предвкушении милостей свыше – но вот ради приличия вынужден был печалиться.
– Мы занесли его… Сергея, туда, – показал Аркадий.
– Да. – Павел согласился. – Генерал! – произнёс он с напором. – Надо похоронить его как можно быстрее.
Генерал уставился на Забелина с некоторым непониманием.
– К-гмм! Вы полагаете…
– Полагаю, полагаю. И без цирка всякого. Он этого не любил.
Егор слегка приподнял брови – так уверенно сообщил о предпочтениях покойного Беркутова Павел. Но вмешиваться не стал, полагая, что Забелин рассудил здраво.
Выдрищенский пошевелил усами. В этом жесте трудно было увидеть одобрение – тем не менее слова были озвучены такие:
– Что ж… Как вам будет угодно.
– И прекрасно. Давайте незамедлительно и приступим. Смотрите, почти уже стемнело.
Юра задрал голову, оглядел чернильное небо.
– Слушайте, а куда шар-то этот идиотский делся?!
Шара, точно, не было.
– Сбили? – Аркадий пожал плечами. – Я и не заметил.
– Не могу знать-с, – очень сухо сказал генерал. – Не интересовался.
Егор тоже обвёл взором небосвод. На его западной стороне чернильного цвета не было – где-то на середине небосклона он переходил в нежный дымчато-зелёный, ещё ниже становился оранжевым, а уж в самом низу, над чёрным ломаным горизонтом простёрлась грозно-багровая закатная ширь.
– Чёрт с ним, – заявил Павел… и Княженцев не сразу понял, что это он про шар. – Пойдёмте, сделаем, всё как полагается.
За спиной Егора послышалось тихое шипение, затем вспыхнуло пламя. Он оглянулся и увидел, что один из бойцов зажёг факел. Пламя разгоралось трудно, было оно дымное, копотное.
Егор повернулся к Павлу.
– Я не пойду, – негромко сказал он.
– Куда не пойдёшь? – Павел свёл брови.
– Хоронить. Извини, Пабло… не могу.
Забелин не стал настаивать.
– Ну что ж, дело хозяйское. А вы, гвардейцы?
Юра с Аркадием ничего против не имели.
– Тогда пошли!
Генерал зычно крикнул Бурдюка, клич этот мгновенно подхватили услужливые голоса, и через несколько секунд ретивый служака предстал перед ними. Ему кратко объяснили суть задачи.
– Есть! – гаркнул он и захлопотал.
Егор отошёл в сторонку, чтобы не мешать, присел на чудом уцелевший гранитный парапет – что он раньше огораживал, теперь уже догадаться не было никакой возможности. Сел, положил автомат на колени, стал смотреть, что творится поблизости.
Вокруг пылало уже множество факелов, отчего происходящее напомнило философу средневековую Европу – по крайней мере, в его собственном, человека двадцать первого от Рождества Христова века, представлении. Егор взирал на это довольно равнодушно, не слишком интересуясь тем, что, собственно, делают факелоносцы. Но очень скоро мельтешение огней и голоса как-то сами собой слились для него в осмысленный сюжет, и он стал смотреть даже с некоторым интересом.
Рядом с ним происходила идеологическая обработка военнопленных. Сдавшихся в плен согнали в кучу, обступили, держа факелы в руках, и вперёд выступил какой-то придурок – видимо, в отсутствие генерала и Бурдюка, старший. Внешне, кстати, он чем-то и напоминал Бурдюка: приземистый, плотный и ужасно громкоголосый.
– Ну что, чер-рти полосатые?! – взревел он. – Воевать вздумали? А? Бунтовать?! К-канальи!!.
И вдруг разом заныли, заголосили пленные:
– Да батюшка ты наш! Отец родной!.. – и дальше что-то неразборчивое, но, впрочем, понятное: просили прощения и клялись в вечной верности.