— Иди вперед! — приказал старший лейтенант.
Метрах в пяти от забора находилась та самая желтая лужа — с мутной глиняной водой, мимо которой он пробежал в хоздвор. Дорожка проходила рядом с ней.
— Встань туда! — указал старший лейтенант на середину воды.
Гараев осторожно двинулся по скользкому льдистому дну лужи к указанному месту. «Что еще пришло ему в голову? — думал он, жалея свои начищенные ночью сапоги. — Милый наш, бля, фантазер…»
— Отжаться десять раз! — услышал Григорий приказ, похожий на фразу из какого-то дурного сна.
Он посмотрел на офицеров, прикидывая уровень вменяемости военных. Они ответили ему одним взглядом — без улыбки.
Григорий усмехнулся про себя, вспомнив, что всего два дня прошло, как он до белизны выстирал, выдраил свое хэбэ, собираясь встретить дембельскую весну по полной форме. Да и бушлат жалко было, его добротный диагональный материал.
Он сделал шаг правой ногой и опустил руки в воду, до ледяного дна. Расставил пальцы и вернул ногу на место. Осторожно сделал первый отжим.
— Ниже, Гараев, ниже! — закричал прапорщик, с удовольствием подыгрывая командиру роты.
Гараев вспомнил, как отец в таких случаях ласково говорил: «Ведет себя, как маленькая собачка…».
Старшине роты не жалко было чистой солдатской формы. Душа прапора требовала унижения солдата. Унижения — до желтой воды, до ледяного дна. От этого Цыпоч-кин казался выше и значительнее в собственных глазах. Он ходил на цыпочках, угождая живодерам и вмазывая в грязь рядовых ребят. У Гараева давно появилось такое ощущение, будто у Цыпочкина на фуражке крупными буквами написано: ПРАПОРЩИК.
— …Два, три, четыре… — считал прапорщик отжимы Гараева, — ниже, еще ниже!
Старший лейтенант по-прежнему молчал. И Григорий, кажется, понимал — почему. Он опустился вхолодную воду в последний раз — рукава по локоть, вся передняя часть формы была тяжелой, мокрой и грязной, вода попала и в сапоги. Он стоял там же, в центре лужи, и осторожно выжимал рукава и полы бушлата. Головы не поднимал. Цыпоч-кин на минуту заткнулся, как собачка, почуявшая настроение хозяина.
— Иди сюда! — приказал командир. — Я тороплюсь на партийное собрание, поэтому отпускаю тебя. Но советую подумать над моими вопросами, — он немного помолчал, а потом добавил, понижая голос до нужного предела: — Ты, надеюсь, понимаешь, что иначе на дембель пойдешь в самую последнюю партию?
Это был самый сильный удар сегодня. Между первой и последней партией разница — два месяца. О, ротный хорошо понимал, как надо бить солдата…
«Фигня, — решил Гараев, — грязь — не кровь, все выстираю, высушу и выглажу, назло врагам народа!»
На дембель уже ушли две первые партии. Наступил май. И тот самый день, когда он решил стать свободным человеком.
В тот день он отвез обед караулу на производственную зону, сбросал в телегу пустые фляги и направился к шлагбауму — переезду через железную дорогу. Но по пути передумал, потому что сегодня хотел выкроить время, чтобы нормально поговорить со Славой Дмитриченко. Он решил не делать круг до переезда, а сократить дорогу и рвануть напрямую — по колее, где нагло сокращали расстояние бескон-войники и самовольщики. Понукая лошадку, выскочил на насыпь и пошел на рельсы. Кое-как преодолел первый путь, а на втором, на последнем рельсе, застрял. Лошадка делала все, выпрыгивала из сбруи, все безуспешно. Но по настоящему Григорий испугался, когда услышал грохот состава — это шел поезд в Новобирюсинск! Он показался из-за поворота, за которым стояла станция, он двигался, набирая скорость. Гараев тут же вспотел от страха, бросил вожжи и соскочил на землю, бросился назад и схватил телегу руками.
— Пошел! — заорал он так, будто начал поднимать земной шар, упираясь ногами в шпалы. Телега на миг поддалась — и они вырвали задние колеса за рельс, с грохотом покидая насыпь.
Через пять секунд тепловоз с гулом пролетел мимо, охлаждая воздушной волной разгоряченное лицо солдата и блестящий корпус лошади. Гараев сидел на телеге, приходя в себя, думая о том, как опасны дороги самовольщиков и бес-конвойников.
Он сидел и вспоминал, как летом первый и последний раз попал в караул, конвоировавший зэков в одну из строгих зон под Иркутском. Из всего того вояжа запомнил только берега Байкала — скалы, зеленую траву и бездонную изумрудную бездну самого глубокого и чистого в мире озера, похожего на свободу.
Он поставил лошадь в конюшню, повесил сбрую, зашел к Славе и сел за деревянный стол.
— Я на всякий случай написал тебе адреса, по которым ты меня сможешь найти на гражданке, — протянул тот листок бумаги, на котором Григорий насчитал с десяток городов вокруг Москвы и, конечно, саму столицу.