— Вы серьезно, товарищ лейтенант?
— Найди Цыпочкина, получи вещи, собирайся, времени мало — поедете ночным поездом, в четыре часа.
— А кто еще?
— Три человека из первого взвода — фамилий не помню…
— Но ведь командир роты сказал, что я пойду в последнюю партию?..
— Он решил, что на расстоянии ты выглядишь безопаснее, — усмехнулся офицер, — кроме того, ты хорошо отслужил свои два года, честно, являешься отличником боевой и политической подготовки!
Григорий выскочил на крыльцо и увидел Юрку Вострок-нутова, дежурного по роте.
— Дай папиросу! — крикнул он ему.
— Чего? — изумился сержант, постоянно насмехавшийся над аскетическими взглядами Гараева.
Гараев вытащил у него половину того, что было в пачке, приговаривая «дембель-дембель-дембель…», забрал спички и убежал за казарму. Там, прислонившись спиной к стене, он выкурил подряд шесть папиросин. «Надо найти Славу, попрощаться с ним, — прикидывал он план действий, — но как? В семь часов вечера его уже должны закрыть…»
Но никакого дембеля не будет, если он не сдаст продуктовый склад, не получит парадную форму и документы. Четверо дембелей метались по городку в поисках прапорщика Цыпочкина, потом выскочили в поселок, нашли его в штабе батальона.
Гараев подозвал из дежурного наряда молодого воина и попросил его сбегать на конюшню с запиской для Славы Дмитриченко. На все про все ушло часа два. И уже было четверть девятого, когда Григорий появился на конюшне. Помещения были закрыты на замок. Он понял: зона — не казарма, там за забор не сбегаешь, а если да — то статья 188, до трех лет.
Пересек двор, прошелся до конюшни, дернул закрытые ворота, пошел обратно — к воротам… И в это время раздался тихий, короткий и чистый свист. Гараев развернулся и увидел, как из-за ствола черемухи, стоявшей у забора, появилась черная фигура бесконвойника. Он не торопясь шел к Гараеву, насмешливо глядя ему в глаза.
— Что, думал — все, не попрощаемся с тобой? — проговорил он, подходя к Григорию с протянутой для пожатия рукой.
Они сели на чурки у входа в помещение, лицом друг к другу.
— Тебе передали записку?
— Да, прибежал солдатик вовремя — я еще успел придумать срочную работу, позвонил на жилую…
— Что придумал?
— Сказал, что командиру вашей роты надо воды навозить — для баньки, для его белой баньки.
— А если проверят?
— А я навозил… Правда, он сказал, чтобы завтра, но завтра я попросил прийти ветеринара к одной лошадке, а ветеринар с утра будет в поселке Сосновый, когда вернется — неизвестно, придется ждать в течение всего дня…
— Нуты жук, — покачал головой Гараев, — и все для того, чтобы пожать мне на прощание руку…
— Не только, — ответил конюх, — есть еще одна цель: человеческий облик не потерять здесь, не оскотиниться. Я давно понял, что жизнь может размазать человека, как таракана сапогом. А я собираюсь долго жить — и жить иначе. Воровать не буду, но и служить никому не стану. Пусть менты сами себе воду возят. Поедешь домой?
— Да, сначала домой, поживу там месяц, а потом поеду поступать в университет…
— Счастливый ты человек, смотри, не забывай меня, будет возможность — напиши письмецо, расскажи, какая она там жизнь. Я уже начинаю забывать свободу, хотя там — тоже тюрьма, более просторная, но тоже с режимом.
Весеннее тленье земли, запах навоза и дымка от поселковых бань, от дыма той папироски, которую закурил Слава, а главное — благоухание свободы — вот оно, счастье! О какой такой тюрьме он твердит? Свобода…
— Закуришь? — с легкой усмешкой спросил конюх.
— Не буду, — покачал головой Григорий, — перекурил за казармой, шесть штук подряд… Да, кстати, ты у меня ни разу ничего не попросил… Возьми, попьешь, вспомнишь меня…
Гараев протянул Дмитриченко плиту грузинского чая, которую успел купить по дороге в поселковом магазине.
— Спасибо, дружище, — ответил конюх, — я думаю, что когда-нибудь мы обязательно с тобой встретимся, хоть через пятьдесят лет, но на свободе.
Он встал, Григорий — за ним, пожали руки, обнялись… Зэк не скрывал печали и зависти.
— Только не забудь… — сказал он и подтолкнул Гараева в плечо.
Ночью Григорий, конечно, не спал. В три часа они зашли в казарму, включили свет и заорали:
— Рота, подъем! Подъем, рота!
Народ поднимался в постели на локтях, жмурился, улыбался… Дембеля обходили всех и каждому давали по глотку чифира. Прощались. Гараев увидел, что Ищенко лежит головой вниз — видимо, не спит. Он постоял около него, глядя в узкий затылок бывшего друга, и пошел дальше.