— Где есть демократия, там есть и свобода, а здесь нет демократии, значит, нет и свободы. Берусь спорить, что ты не знаешь, что такое демократия.
— Собственно говоря, меня это не очень-то и интересует, — призналась Андреа. — Я не собираюсь заниматься политикой.
— А вообще-то, что тебя, собственно, интересует? — спросил Чаба, поворачиваясь на бок. И хотя он мысленно уговаривал себя, что ему не следует думать о Милане, он не мог этого сделать.
Не обращая внимания на то, что ему говорила Андреа, он продолжал думать о своем друге. «Милан, конечно, уже знает, что донес на него не кто иной, как Аттила. Интересно, что Милан сейчас думает обо мне? Убежден ли он в том, что я к этой подлости не имею никакого отношения?»
Были моменты, когда Чаба даже со злостью вспоминал о Милане. «И зачем ему понадобилось все это? Ну хорошо, он ненавидит Гитлера, ну и ненавидь себе на здоровье, но зачем же вступать в какую-то организацию? Каким же нужно быть наивным романтиком, чтобы надеяться, что они смогут как-то повлиять на происходящие в мире события! Почему же коммунисты не сделали этого тогда, когда их партия еще не была запрещена? Говорят, что их было очень много, несколько миллионов человек. А теперь, когда их по существу разбили, они вновь начинают действовать, создавать свои организации. Этого как-то сразу и не поймешь. Ну а Милан? Двадцатилетний парень, с трудом, выбился из низов, поступил учиться в университет, стал корреспондентом газеты. Даже дядюшка Геза и тот прочил ему большое будущее. А теперь сиди в сырой камере и медленно умирай, а может быть, его уже и в живых-то нет».
Андреа заметила, что Чаба не слушает ее — видимо, друг для него значит больше, чем она. На какое-то мгновение ее охватил страх, что она может потерять Чабу, и, может быть, навсегда. Ей хотелось плакать, однако, взяв себя в руки, она вылезла из-под одеяла и пошла в ванную.
Генерал-майор Хайду был извещен о деле Радовича через час после приезда домой. Ему дипломатично, но ясно намекнули, что его младшего сына Чабу не выслали из страны только из уважения к его, Хайду, прошлому и тому высокому положению, которое он занимает. При этом разговоре присутствовал и его шурин, подполковник фон Гуттен, который поручился за Чабу.
— Видите ли, господин советник, — обратился фон Гуттен к очкастому Шульману, который занимался в своем министерстве студенческими делами, — этому Радовичу удалось провести даже профессора Эккера, который на моих глазах признался в этом, так что нет ничего удивительного в том, что мой племянник тоже оказался, так сказать, обманутым.
Худой светловолосый чиновник сухо улыбнулся и закивал:
— Так точно, господин подполковник. Господин профессор признался в своем заблуждении. — Он разгладил рукой, украшенной перстнем, шелковый галстук. — Однако позвольте вам заметить, господин подполковник, студент-медик Хайду не признался в своем заблуждении, напротив, он даже сделал довольно-таки подозрительное заявление. — Чиновник посмотрел на лицо генерала, подергивающееся в нервном тике. — Сожалею, господин генерал, что мне приходится сообщать вам об этом, но это так. Развивая свою мысль, должен сообщить, что за подобное поведение любой подданный Германии на основании имеющихся у нас распоряжений был бы незамедлительно взят под стражу органами государственной безопасности.
— Я полагаю, — хрипло заговорил генерал, — будет лучше, если я немедленно посажу сына в поезд и отправлю его в Будапешт.
— Господин генерал, этого не следует делать, — запротестовал чиновник. — Мы гордимся тем, что в наших университетах и институтах обучаются дети из таких знаменитых семей. Это не только поднимает авторитет самого учебного заведения, но и является символом дружбы двух наших народов.
«Если бы этот паршивый шваб знал, как я ненавижу его, — думал про себя Хайду, — он наверняка не простил бы мне этого».
После ухода советника из дома генерала Эльфи подробно, не скрывая своей озабоченности, рассказала мужу о случившемся. Генерал выслушал жену не перебивая, а затем успокоил, сказал, что ничего страшного, собственно, не произошло, а с Чабой он сам побеседует.
Когда генерал вошел в комнату младшего сына, тот что-то читал. Он вежливо, но чуть-чуть сдержанно поздоровался с отцом, так как догадывался о цели его прихода. В некоторой степени он даже побаивался отца, хотя, откровенно говоря, это был, скорее, не страх, а чувство, похожее на стыд. Чабу несколько дней подряд мучили угрызения совести: ему не хотелось ни разочаровывать отца, ни тем более причинять ему боль.