Их дружба началась с Моники Фишер. Воспоминание об этом вызвало на лице Милана улыбку. Он попытался вспомнить Монику, представить, как она тогда выглядела. Если она распускала волосы, они спадали ниже пояса. Но сейчас не стоит думать о девушке: это его слишком волнует, С тех пор как он встретился с Анной и полюбил ее, всякую связь с Моникой он прервал.
Когда он познакомился с Чабой, менаду ним и Моникой еще ничего не было. Милан начал вспоминать, когда же это случилось. Принялся подсчитывать. Полтора года назад, дня через два после праздника Реформации, Милан пошел поужинать в студенческую столовку и тут же заметил Чабу, который сидел за одним столиком с толстяком Хопером. Оба были сильно выпивши. Позвал ли его Хопер или он сам подошел к их столику, потому что свободных мест не было, Милан уже не помнит. Он обменялся несколькими фразами с Чабой, сказав ему, что знает его по рассказам Гезы Берната. Хопер заплетающимся языком прервал их, предложил пойти выпить еще, сказав, что он угощает. «Девушек бы надо пригласить», — предложил Чаба. «Девушек? Ну что ж...» Хопер расхохотался, тряся животом и двойным подбородком. Он и об этом позаботится, будьте спокойны. Моника умеет такие вещи устраивать. «Кто такая Моника?» — в один голос спросили Милан с Чабой. Когда они шли по улице, Хопер поведал им, что Моника Фишер — его кузина. Ей шестнадцать лет, учится на курсах медсестер, но уже все умеет. Чаба смутился, и сразу стало ясно, какой он застенчивый, вел он себя совсем не так, как избалованные юноши из богатых семей, с которыми Милан встречался ранее.
Моника оказалась очень красивой,обаятельной девушкой, но даже в интересах «святого дела» не пожелала звать своих подруг, за что Хопер ее грубо обругал. «О-о! — сказала Моника. — Этот глупый толстяк еще и проповеди читает! Если у твоих друзей кровь играет, это еще не значит, что я должна доставать им девиц». Хопер хотел было ударить девушку, но Чаба заступился за нее и отругал как следует толстяка.
Позже, когда они вдвоем возвращались домой, Чаба рассказал Милану кое-что о девушке. Ее родители — бедные актеры. О матери говорят, что она порядочная сводня, даже собственную дочь готова послать на панель. Когда через несколько недель Моника стала принадлежать Милану, он понял, что девушка просто несчастная, но отнюдь не легкомысленная.
Положив карандаш, Милан порвал лист бумаги на мелкие клочки. Он разволновался, подумал, что действие успокоительного лекарства подходит к концу. И сразу же заподозрил ловушку. Только теперь он сообразил, какая опасность таилась в том, что он собирался написать. Он сознался, что является коммунистом. Но ведь гестапо имеет право арестовывать в интересах безопасности рейха родственников и друзей коммунистов. Иными словами, всех их могут засадить в концентрационный лагерь. Следовательно, он не имеет права писать ни одного слова о своих друзьях. Это, конечно, тоже нелепо, так как о его дружбе с Чабой и Эндре Поором известно всем, и он не может умолчать о них. Милан сел на край кровати, посмотрел на свои забинтованные ноги.
«Все начинается сначала, — подумал он, — но только будет гораздо труднее, потому что новый следователь — враг хитрый и умный». У Милана возникло подозрение, что и друзья схвачены и теперь его самого подвергают испытанию, чтобы выяснить, насколько достоверны его показания. Хопер, этот отвратительный тип, такой слизняк, что от первой пощечины сразу же в штаны наложит и всех выдаст. А ведь он не приверженец нацистов, даже теперь Милан не может сказать о нем этого, он просто слабак. Среди немцев много слабых людей. Объединяясь во всяческие союзы и союзики, они кажутся сильными и грозными, а в одиночку их легко сломить. О нем самом толстый анатом ничего компрометирующего не знает, зато он знаком с его друзьями. На мгновение Милан задумался: «Что знает Хопер об Элизабет Майснер?» Помнится, он встречался с ней один раз. Моника знает об Элизабет несколько больше: девушка давала ей уроки венгерского языка. Для этого она и приходила к ней на квартиру. Моника, разумеется, не подозревает, что Элизабет связная группы Доры. Здесь об Элизабет пока ничего не знают, а то бы у него обязательно спросили о ней. Анне было поручено в случае его провала немедленно отправить Элизабет с фальшивыми документами в Швецию. Что бы ни случилось, но упоминать об Анне и Элизабет нельзя.
Милан встал, с трудом дошел до стола, взял чистый лист бумаги и карандаш, после долгого размышления начал писать: