— Я и без этого хотел доложить вам, господин профессор, — сказал Вебер, приглаживая волосы. — Есть вещи, которые необходимо обговорить. — Откинувшись на спинку кресла, он продолжал: — Кое-что нам-таки удалось разузнать. — Раскрыв кожаную папку, Вебер закурил: — Вчера в артистическом клубе я познакомился с отцом Моники Фишер. Выпил с ним коньячку и пообещал порекомендовать его УФА. Вечером же разговаривал с Метцером, все прошло гладко. Сразу подписали договор. Положив его в карман, я помчался к Фишеру. Дома застал одну Монику. Я растолковал ей суть дела, показал бумаги, но понял, что ее это не особенно заинтересовало. Разговорились — я перескажу лишь суть разговора.
— А что Фишерам известно о вас? — поинтересовался профессор.
— Принимают меня за киношника. Не бойтесь, я все легализовал. Говорили о многом, и в конце концов я завоевал ее доверие.
— Дорогой Феликс, — занервничал Эккер, — ближе к делу и не старайтесь доказать мне, что вы ловкий человек.
— Милан Радович в Париже, — обронил несколько обиженным тоном Вебер.
Эккер так и подпрыгнул, словно его укололи иголкой:
— Откуда вам это известно?
— От Моники Фишер. Вот это и есть суть дела, господин профессор.
Эккер, чтобы не выглядеть смешным, взял себя в руки и, встав, отошел от Вебера шага на три.
— Расскажите, как это было.
...Вебер знал о Монике все: и то, что она была любовницей Чабы Хайду, и то, что была влюблена в Милана. Он не без зависти смотрел на красивую девушку, которая сидела перед ним на диване.
«Ну разве это не свинство, — казалось, вновь услышал Вебер слегка хрипловатый, пропитой голос отца Моники, — когда моя мерзавка вдруг заявляет мне о каких-то якобы имеющихся у нее принципах? В Порт-Саиде, например, даже десятилетние девчонки уже содержат всю семью. Эта же, видите ли, не может лечь в постель без любви. А все из-за кого? Из-за этого негодяя». Через минуту Вебер уже знал, что под «негодяем» старый артист подразумевает Радовича.
Глазея на Монику, небрежно развалившуюся на диване, покрытом цветным ковром, на ее красивую фигуру, на великолепные волосы, Вебер невольно сравнил ее с молодой похотливой телкой. И, как ни велико было искушение, мысленно он приказал себе: «Сначала — служба, потом — личная жизнь». Он спросил у Моники, не хочет ли она сняться в фильме. Объяснил, его предложение вызвано тем, что у нее очень фотогеничное лицо и великолепная фигура, которая прекрасно смотрелась бы с экрана. Девушка ничего не ответила Веберу, бросив на него безразличный взгляд. Тогда он заговорил о том, что было бы неплохо сделать несколько пробных дублей.
— А до того с кем и сколько раз я должна переспать? — холодно спросила Моника. — Нет, господин, я не собираюсь стать ни артисткой, ни киноартисткой. Я хочу жить тихо и спокойно.
— Разумеется, мадемуазель, — сказал Вебер. — Все мы стремимся к такой жизни.
— Вы так полагаете?
Наступила долгая пауза, во время которой Вебер решил, что ему пора смело наступать, тем более что путь к отступлению, если понадобится, он себе уж обеспечит.
— Вы все еще любите его?
— Кого вы имеете в виду? — спросила девушка, несколько оживившись. Она закурила, не сводя глаз, с Вебера.
— Радовича... — И быстро добавил: — Я знаю все от вашего же отца. — Вебер тоже закурил. — Разрешите одно замечание? — спросил он, заметив, что Моника рассматривает лежавшие на столе договоры с подписями, скрепленные печатями. — То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами, мадемуазель. Я не хочу, вернее, не хотел бы, чтобы у вас были неприятности с родителями. Ваш отец несколько безответствен. Боюсь, что он не мне одному рассказывал о вашей безнадежной любви. И это очень плохо. Вы понимаете, что я имею в виду?
— Догадываюсь.
— Могу вам обещать, я с ним поговорю более радикально. — И, показав рукой на бумаги, добавил: — Цена — ваше молчание. Думаю, что ради этого стоит помолчать, но это лишь одна сторона дела. А другая... — Вебер немного помялся: — Правда, это уже трудно. Я со своей стороны, мадемуазель, всегда уважал и уважаю настойчивых и твердых людей. Вы мне кажетесь именно такой. И это вовсе неплохо. Плохо то, что человека, ради которого вы отказываетесь от жизни, насколько мне известно, уже нет в живых. Люди порой трудно расстаются с воспоминаниями, но нельзя отказываться ради них от жизни. Вы догадываетесь, о чем я говорю, мадемуазель?
— О Милане, если я вас правильно поняла.
— Да.
— Откуда вам известно, что его нет в живых?
— Простите, мадемуазель, но этого я вам не скажу. Из очень достоверных источников.