Моника оказалась очень красивой,обаятельной девушкой, но даже в интересах «святого дела» не пожелала звать своих подруг, за что Хопер ее грубо обругал. «О-о! — сказала Моника. — Этот глупый толстяк еще и проповеди читает! Если у твоих друзей кровь играет, это еще не значит, что я должна доставать им девиц». Хопер хотел было ударить девушку, но Чаба заступился за нее и отругал как следует толстяка.
Позже, когда они вдвоем возвращались домой, Чаба рассказал Милану кое-что о девушке. Ее родители — бедные актеры. О матери говорят, что она порядочная сводня, даже собственную дочь готова послать на панель. Когда через несколько недель Моника стала принадлежать Милану, он понял, что девушка просто несчастная, но отнюдь не легкомысленная.
Положив карандаш, Милан порвал лист бумаги на мелкие клочки. Он разволновался, подумал, что действие успокоительного лекарства подходит к концу. И сразу же заподозрил ловушку. Только теперь он сообразил, какая опасность таилась в том, что он собирался написать. Он сознался, что является коммунистом. Но ведь гестапо имеет право арестовывать в интересах безопасности рейха родственников и друзей коммунистов. Иными словами, всех их могут засадить в концентрационный лагерь. Следовательно, он не имеет права писать ни одного слова о своих друзьях. Это, конечно, тоже нелепо, так как о его дружбе с Чабой и Эндре Поором известно всем, и он не может умолчать о них. Милан сел на край кровати, посмотрел на свои забинтованные ноги.
«Все начинается сначала, — подумал он, — но только будет гораздо труднее, потому что новый следователь — враг хитрый и умный». У Милана возникло подозрение, что и друзья схвачены и теперь его самого подвергают испытанию, чтобы выяснить, насколько достоверны его показания. Хопер, этот отвратительный тип, такой слизняк, что от первой пощечины сразу же в штаны наложит и всех выдаст. А ведь он не приверженец нацистов, даже теперь Милан не может сказать о нем этого, он просто слабак. Среди немцев много слабых людей. Объединяясь во всяческие союзы и союзики, они кажутся сильными и грозными, а в одиночку их легко сломить. О нем самом толстый анатом ничего компрометирующего не знает, зато он знаком с его друзьями. На мгновение Милан задумался: «Что знает Хопер об Элизабет Майснер?» Помнится, он встречался с ней один раз. Моника знает об Элизабет несколько больше: девушка давала ей уроки венгерского языка. Для этого она и приходила к ней на квартиру. Моника, разумеется, не подозревает, что Элизабет связная группы Доры. Здесь об Элизабет пока ничего не знают, а то бы у него обязательно спросили о ней. Анне было поручено в случае его провала немедленно отправить Элизабет с фальшивыми документами в Швецию. Что бы ни случилось, но упоминать об Анне и Элизабет нельзя.
Милан встал, с трудом дошел до стола, взял чистый лист бумаги и карандаш, после долгого размышления начал писать:
«Я Милан Радович. Родился в Будапеште 8 февраля 1916 года. Мой отец, Петер Радович, пятидесяти лет, рабочий-текстильщик. Мать, Пирошка Тотнадь, поденщица, работает в красильной мастерской».
Внезапно ему показалось, что он ясно видит перед собой преждевременно состарившуюся мать: ее тонкие, жидкие волосы повязаны черным платком, морщинистое лицо с дряблой кожей улыбается, хотя мать почти никогда не смеется.
Дальше он писать не смог. Отсутствующим взглядом он смотрел в пустоту, охваченный невыразимой грустью.
В понедельник утром Гезу Берната разбудили громкие голоса дочери и Чабы, раздававшиеся из столовой. Он немного удивился столь раннему визиту Чабы, но объяснение молодого человека удовлетворило его.
— Завтра, дядя Геза, вы уезжаете. Мне хочется провести последний день с Анди.
— Правильно, — согласился Бернат и закашлялся так сильно, что покраснели все лицо и шея. Андреа принесла отцу стакан воды и тут же стала укорять его в том, что он слишком много курит, но отец пропустил слова дочери мимо ушей. — Правильно, старина, пользуйтесь случаем, только завтра мы никуда не едем.