— А что будет с Эрикой?
— Не знаю. — Чаба уставился в пустоту: — И еще я хочу сказать о том, что мне только сейчас пришло в голову. Если мы, венгерские друзья Пауля, оба дадим такие показания, представь себе, что напишет об этом Штрейхер в своей газете. Ведь этим можно вызвать такую вспышку антисемитизма, которая повлечет за собой кровавые последствия. Мы спасем Эрику и пошлем на смерть множество евреев. Ты, возможно, подпишешься под наговором, я — нет. Но заявляю тебе, будущий поп, если ты это сделаешь, ты мне больше не друг! Пошли!
По дороге все молчали. Андреа взяла Чабу под руку, сжала его локоть, а когда они свернули в аллею, тянувшуюся вдоль набережной, шепнула:
— Думаю, что ты прав. — Когда они шли мимо шикарных особняков Грюневальда, Андреа спросила: — Как случилось, что родители отвергли Эрику?
— Ты о таком никогда не слышала?! — удивился Чаба. — Низкие они люди, потому и отвергли. Испугались за свою грязную жизнь. Если эту несчастную девушку выпустят, она будет совсем одинокой. Ей даже жить негде. — Чаба обнял Андреа за талию, прижал к себе. Эндре неверными шагами шел около, словно посторонний, случайно оказавшийся рядом. — К сожалению, этот негодяй Гитлер намного хитрее и коварнее, чем думают некоторые.
— Почему ты так говоришь? — тихо спросил Эндре. — Почему он негодяй? Миллионы людей по вечерам упоминают его имя в своих молитвах, видят в нем мессию. Они не считают его негодяем. И это прежде всего дело самих немцев, а не твое.
Чаба внезапно остановился. Не в силах сдерживать своего возмущения, он обернулся к худому семинаристу, у которого под скулами дергались желваки.
— Послушай ты, кретин! Ступай к черту со своим мессией. Молись на него, повесь его портрет на стенку и преклоняй перед ним колени. А меня не учи!
— А ты со мной не смей разговаривать таким тоном!
Андреа разъединила их, сказав успокаивающе:
— Хватит, ребята! Так и до драки дойти можно. — Взяв под руку справа Чабу, слева Эндре, она потащила их за собой. — Два больших дурака способны поссориться из-за фюрера. Ты считаешь его негодяем, Эндре не согласен с тобой. Ну и оставайтесь каждый при своем мнении. Пошли... Ну давайте, раз, два, левой, правой... И перестаньте!..
Когда они свернули на тенистую Гартенштрассе, Чаба сказал:
— Не сердись, я не хотел тебя обидеть. Но ты сам должен понять, что здесь происходит.
— Конечно, понимаю. Но я хочу быть объективным.
— Объективным... Ну ладно, не буду спорить. — Чаба прикурил сигарету, и они пошли дальше. — Ты прав, миллионы обожествляют его. Но кто эти миллионы?
— Люди. Простые трудящиеся немцы: рабочие, крестьяне, священники, преподаватели.
— Так оно и есть, — сказал Чаба. — Люди, в которых пробудили животные инстинкты. Жажду захвата чужого. Ты не заметил, на чем строят свое учение Гитлер и его банда? На людской подлости. Хочешь получить квартиру получше? Донеси на соседа, и его квартира станет твоей. Уничтожение евреев и демократически настроенных граждан — какие огромные возможности это дает! Освобождаются места в учреждениях. Можно легко сделать карьеру, разбогатеть. Отец Эрики, религиозный буржуа, мелкий торговец колониальными товарами, тотчас же стал нацистом, как только получил магазин, принадлежавший раньше еврею. Гитлер осуществил его самые заветные мечты. И теперь он упоминает его имя в своих молитвах.
— А тебе кто это все рассказал? — спросил, остановившись, Эндре.
— Сама Эрика. Она говорила мне об этом за несколько дней до ареста. Ее отец тайно вступил в СА и тут же стал блокляйтером. Первым делом он донес на Зеемана, что тот ругал фюрера ну и так далее, а через два дня всю семью Зеемана забрали в концлагерь.
— Я этого не знал.
— Эрика не хвасталась этим. Плакала. Она даже Паулю не решалась рассказать. Могу даже предположить, что и на нее донес родной отец. Ему нужно было показать, какой он надежный нацист. Знаешь, кандидат в попы, нацисты ничего даром не дают.
Эндре промолчал. Слова друга вызвали в нем смятение чувств. В некоторых вещах он соглашался с Чабой и все-таки на многое смотрел иначе. Есть, конечно, подлые люди, думал он, но не все же подлецы. Не могут же все восторгаться по приказу. «Немецкий народ талантлив, — говорил профессор Эккер, — и жизнеспособен. Немцы прилежны и трудолюбивы. Немецкий народ унизили после войны...»