— Но как? Для этого нужно знать, где сейчас находится Милан.
— Я уверен, что его родители знают это.
— Могу я навестить их, когда буду на родине?
Эккер подошел к креслу и сел:
— Если это не будет вам неприятно.
— Это почему же? Если господин профессор одобряет это, я охотно навещу их.
— Не хочу обременять вас просьбой, дорогой сын, но полагаю, что вы поступите правильно. Порой мне кажется, что наш с вами друг Чаба знает, где сейчас Милан.
— Не исключено, — задумчиво согласился с ним Эндре. — Чаба ведет себя как-то странно. Сегодня мы вместе ужинали... — Далее теолог подробно рассказал Эккеру все, о чем они говорили.
Профессор внимательно выслушал его, думая о том, что, по-видимому, Геза Бернат более интересная фигура, чем он предполагал. Нужно будет как следует покопаться в ого прошлом.
— Скажите, а что вы знаете о Бернате?
Эндре смущенно потрогал ногти: «Бернат... Что я могу сказать ему о дядюшке Гезе?» Вспомнив об Андреа, Эндре почувствовал острое желание.
— Дядюшка Геза — очень порядочный человек. Он друг детства отца Чабы. — И он рассказал все, что знал о старике Бернате. — Мне его, конечно, жаль. Ему еще много придется переживать из-за Андреа: он ведь обожает дочь, а Чаба не сможет жениться на ней.
— Они состоят в любовной связи?
Эндре опустил голову и сказал:
— Я хочу стать священником, господин профессор, хорошим священником. — Он нервно теребил скатерть. — Но это нелегко. Каждый божий день означает бой. Приходится столько сражаться, что устаешь. Иногда меня охватывает такое чувство, что я должен восстать против господа. Хочется закричать на весь свет: «Господи, ты несправедлив!» — Взгляд теолога остановился на лице Эккера. — Я с детских лет люблю Анди. Люблю как сестру. Она меня тоже любит. Я знаю. Ее детские письма я храню до сих пор. Чабу она ненавидела, и он ее тоже. Он все время называл ее дурой, был груб с ней. Мне трудно говорить об этом, господин профессор.
— Говори смело, сынок, как будто меня здесь и нет вовсе.
— Чаба закружил ей голову. Это тем более непростительно, что у Чабы нет недостатка в девчонках. Он не может любить Анди, если одновременно крутит с Моникой Фишер и Элизабет Майснер.
— Моника была любовницей Милана?
— Насколько мне известно, сначала она была любовницей Чабы, а уж потом — Милана, хотя это не так важно. Чаба писал Анди любовные письма, клялся в верности, а вечером шел к Монике. Это отвратительно. — Он потер лоб: — Летом, когда Анди была здесь, Чаба, видимо, и ее совратил.
— Вы об этом знаете или только предполагаете?
— Анди говорила. Я понимаю, что мне следовало бы рассказать ей о любовных похождениях Чабы, но я не мог этого сделать. Дружба... — Он горько улыбнулся: — Твердо я знаю лишь то, что Чаба никогда не сможет жениться на ней. Подумайте, Анди только что окончила гимназию. А что с нею станет, когда Чаба оставит ее?
— А девушка знает, что вы все еще любите ее? — спросил Эккер.
— Знает, — с горечью ответил теолог. — Часто я задумываюсь: а стоит ли любить самоотверженно? Я чувствую, как во мне зреет ненависть к Чабе, я даже готов убить его, а чем черт не шутит, когда бог спит. Проходит не один день, пока я успокоюсь, а потом по нескольку недель меня мучает совесть, что я согрешил против нашей дружбы.
Эккер в этот момент подумал об Эрике, которая спала через две комнаты от него. Возможно, что во сне она видела Пауля, обнимала подушку, думая, что обнимает художника. Поняв, как страдает Эндре, Эккер сообразил, что сейчас для него важно не личное счастье теолога, а его дружеские связи с Чабой. Используя их, он сможет как следует прощупать семью Хайду. Поблагодарив молодого теолога за доверие, профессор сказал, как хорошо, когда учитель и ученик, идя на обоюдные жертвы, понимают друг друга и крепят мужскую дружбу.
— Любовь, сынок, так же изменчива, как погода, а вот настоящая дружба может быть крепкой, как гранитная скала, — продолжал Эккер. — Чаба — странный молодой человек, но я считаю, что он хороший друг. Дорожи его дружбой, сынок, очень дорожи.
После ухода теолога Эккер спустился в кабинет и позволил своему заместителю.
Через полчаса Вебер уже сидел в удобном кабинете профессора. Он привык к внезапным ночным вызовам и с нетерпением ожидал, когда сможет доложить шефу о приятных новостях.
Профессор, попросив извинения за столь поздний вызов, с улыбкой заметил, что в их службе темп действий подчас диктует противник.