–Порции не уменьшай, – решает Шенье. Он прикидывает, что портной, лихорадочник уже не жильцы. Плюс не стало двоих. Три дня протянут. Если, конечно, новый кто не придёт.
Занимается день, суета выплескивается на улицы, заражает лавки и мастерские, простые дома и зажиточные, пробуждается жизнь, суетятся слуги, покрикивают извозчики, а в Последнем Приюте час маеты. Мало сварить что-то, мало. Теперь надо накормить.
Кто-то ест и не морщится. Соли здесь нет, сахара тоже. Только варево, чтобы желудок поддержать, да немного силы сохранить.
Кто-то есть и вовсе не может. Солдата с пробитой головой, уже второй день доходящего, тошнит от запаха самой пищи.
Кто-то спит. А кто-то впадает в детство и здесь целительницы каждый раз чуть не плачут. Они поставлены на обеды и ужины, на раздачу лекарств, на смену повязок, и знают лучше других какими разными в последние минуты и дни бывают люди.
–Не хочу-у, – хнычет старуха, которую с утра отпоили красным варом. Она впала в совершенный каприз, вон, сучит ногами по сероватой простыне, видевшей уже множество смертей, хнычет, отпихивает руку с кашей. – Не хочу!
–Вам нужно, – убеждает целительница.
–Хочу яблок. И пирог! – возражает старуха. Она отвратительно пищит, пинается, пытаясь задеть целительницу, но совершенно в том не виновата. Она уже не помнит себя и не знает где оказалась. Не помнит, что пришла сюда сама твёрдым шагом, с собранным мешком и объявила так:
–В лазарете сказали, что у меня что-то в голове. Как шишка. И что со мной бесполезно. Я не желаю быть обузой своим детям.
Полгода прошло…всего полгода. И что осталось от того твёрдого шага? От уверенности? Ничего. Поседели и повылезали волосы, обнажив желтоватую кожу головы, а на самой голове аккурат – шишка. Изнутри идёт. Ничем не удаляется, растёт, собака.
–Уйди! – возвещает старуха, кричит, бьётся. Прибегает на шум Хальго, силой вливает в пахнущий кислым рот соленоватый ивовый раствор. Теперь, значит, она переходит в ту стадию, где с утра её будут накачивать красный варом, снимающим боль, а дальше сонным.
–Очень вкусно, спасибо, – шелестит юнец, стыдясь своей неумелой благодарности. На еду он всегда набрасывается с жадностью и никогда не бывает сыт и вечно остаётся худ. А помимо этого легко теряет сознание, опухает…
–Не жилец, – сказали в лазарете, отправив юнца сюда.
«Не жилец!» – простое сочетание, ломающее судьбы.
Где-то там в городе в обеденный час шумит ярмарка, бушует уличная клоунада, и выпрашивают нищие медную монетку, криво протягивая «Славься!». Но здесь нет колоколов. Здесь нет священника. Здесь нет ничего, кроме страдания.
Но кончен обед. Целительницы собирают миски, носят воду, моют, скребут, трут углём, протирают – готово. Затем опять обход. Кому-то сменить загноившуюся повязку, кому-то послушать сердце: бьётся? Кому-то дать воды…
***
–Отъявленный бред! – Шенье криво усмехается. – За кого вы нас держите? За убийц?
–За милосердных братьев и сестёр, – возражает страдалец. Это Каменщик. Он сам пришёл сюда после обеда, постучал уверенно и громко, попросил встречи с господином Шенье и попросился лечь в Последний Приют, передав заключение из столичного лазарета.
–Что ж вы так…– с сожалением произнёс Шенье.
Он знал много людей, схвативших эту дрянь, но это десять лет назад она была непобедима. А сейчас, будь его гость чуть внимательнее к себе.
–Кашель как кашель, – Каменщик ничуть не обеспокоен. – Я много работал с камнем. Знаете, он может принять совершенно любую форму, он податливее любой ткани, если понимать его. Кашель полагал от пыли. А потом пошла кровь.
Кашель с кровью – это плохо. Кашель с кровью – это смерть.
–Хочу закончить здесь, – заканчивает Каменщик свою речь.
–Родные? Семья?
–Один на земле.
И вроде уже договорились, когда Каменщик поразил Шенье, спросив его о том, что думает Шенье о помощи уходящим.
–Мы и так помогаем чем можем, – заметил тогда Шенье, не сообразив весь смысл вопроса.
Но нет. Уточнение последовало сразу же, и Шенье оставалось только криво усмехнуться:
–За кого вы нас держите? За убийц?
–За милосердных братьев и сестёр, – возражает страдалец. Возражать ему, очевидно, не привыкать, иначе почему он так спокоен? Сам как камень…