Сервоприводы запели. Это была музыка. Ритмичный звук работы идеальных механизмов. «Шух-шух-клац». «Шух-шух-клац».
Первая линия — производство фильтров — вышла на рабочий режим. Я видел сквозь прозрачные кожухи, как лазеры спекают полимер, как манипуляторы с невероятной скоростью собирают слои.
— Пошла! — заорал Громов, срывая голос. — Пошла родная!
В лоток приемника первой машины выкатился готовый фильтр. Черный, матовый, идеальный во всех смыслах этого понимания. За ним второй. Третий.
На соседней линии ожила «Деметра». Прозрачные трубы наполнились густой питательной массой, которая, проходя через каскад преобразователей, превращалась в аккуратные брикеты. Запахло не химией, а чем-то похожим на концентрированный аромат свежего хлеба и мяса. Забытый, фантастический запах для людей, привыкших к вкусу плесени и консервантов.
Люди орали. Крик восторга, смешанный с истерическим смехом, ударил по ушам.
Рабочие обнимались. Кто-то подбрасывал в воздух каски. Лом схватил щуплого электрика и тряс его как куклу, что-то вопя ему в лицо.
Я смотрел на это и чувствовал, как внутри разжимается пружина. Мы сделали это. Мы запустили сердце.
Громов схватил первый фильтр, выкатившийся с конвейера. Он был еще теплым. Инженер прижал его к груди, как ребенка. Потом поднял над головой, показывая толпе.
— Видили⁈ — орал он, и слезы текли по его грязным щекам, оставляя светлые дорожки. — Сами! Мы сами это сделали! К черту Совет! К черту подачки! Мы теперь сами с усами!
Толпа взревела с новой силой.
Я стоял в центре этого хаоса радости, чувствуя поток данных от Зеты.
«Энергопотребление стабильное. Температура в норме. Выработка на расчетном уровне. Макс, мы производим больше ресурсов в минуту, чем этот бункер получал за месяц обмена».
Я подошел к Громову. Тот уже успокоился, но руки у него все еще дрожали.
— Петрович, — я положил руку ему на плечо. — Это только начало. Затра мы запустим линию запчастей. Послезавтра — медицинские расходники. Ты понимаешь, что это значит?
Громов посмотрел на меня. В его взгляде больше не было страха перед будущим. Там был фанатизм творца.
— Понимаю, — хрипло сказал он. — Это значит, что мы больше не выживаем, Макс. Мы начинаем жить.
Он повернулся к своей бригаде.
— А ну! Чего встали⁈ Рты закрыли, руки в ноги! У нас план горит! Вторая линия сама себя не откалибрует! Лом, тащи сюда кабель! Парни, грузите готовое на кары, Рэйв ждет отчет!
В техническом отсеке снова закипела работа. Но теперь это была другая работа. Не каторга, а созидание. Я видел, как люди двигаются быстрее, увереннее. Они чувствовали за спиной мощь технологий, и это делало их сильнее.
Я отошел в тень, наблюдая. Эмоции людей зашкаливали. Они получили результат. Они почувствовали вкус победы над обстоятельствами. Теперь их не остановить.
«Хорошая работа, партнер», — прокомментировала Зета.
— Эй, Макс! — окликнул меня голос Дена, молодого парня-оператора, которого я поставил на контроль качества первой линии. Он держал в руках брикет из «Деметры». — Попробуй! Это реально съедобно!
Я взял брикет. Он пах курицей и специями. Я отломил кусок. Текстура была плотной, вкус — насыщенным, настоящим. Не безвкусная протеиновая жижа.
— Нормально, — кивнул я, дожевывая. — Вставляй в пищевой синтезатор и давай накормим всех.
— Накормим! — Ден сиял. — Слушай, а правда, что эта штука может и шоколад напечатать?
— Если найдем правильные исходники — хоть фуа-гра, — усмехнулся я. — Работай, Ден.
Я направился к выходу, оставляя за спиной гул работающих машин и счастливые голоса людей. Первый этап выполнен. Мы дали им хлеб и воздух. Мы дали им веру.
Теперь оставалось самое сложное — защитить всё это, когда те, кто привык держать нас на поводке, придут, чтобы всё отнять. Но глядя на Громова, который с любовью протирал ветошью хромированный бок «Гефеста», я понял одно: эти люди будут грызть глотки за свои станки.
Я стоял на обзорной площадке верхнего яруса атриума. Отсюда Бункер-47 был виден как на ладони — гигантский бетонный колодец, пронизанный этажами, переходами и лестницами. Обычно это место напоминало муравейник перед дождем: суетливое, серое, пропитанное запахом переработанного воздуха.
Но сегодня всё было иначе.
Я смотрел вниз и не узнавал свой старый дом. Серые стены больше не давили. Впервые за десятки лет здесь была жизнь. Настоящая, яркая, почти забытая жизнь.