Примерно через час Громов вернулся. Он не шел, он плыл. На его лице, обычно хмуром и сосредоточенном, играла блаженная, почти идиотская улыбка.
— Макс… — он подошел к верстаку и с благоговением посмотрел на меня, словно я был не утилизатором, а пророком, сошедшим с небес. — Я… я последний раз так вкусно ел еще до Коллапса. Еще пацаном. Бабушка моя так готовила… Откуда? Как?
— Секрет фирмы, — я усмехнулся, протягивая ему следующую деталь. — Считай это бонусом за сверхурочную работу. А теперь давай, у нас еще передатчик не откалиброван.
Он кивнул, его глаза горели новым энтузиазмом. Теперь он работал не просто из уважения или интереса. Он работал за мечту. За мечту о мире, где картофельное пюре и сочная котлета — не чудо, а обыденность.
К ночи мы закончили. Наш дрон, которому мы дали негласное имя «Призрак», стоял на верстаке, готовый к полету. Он был уродлив и прекрасен одновременно. Из его корпуса торчали самодельные радиаторы охлаждения изотопного генератора, а на месте стандартной оптики красовался мутный, многолинзовый глаз нашего нейроинтерфейсного трансивера.
— Ну, — Громов смахнул пот со лба, — если эта хреновина взлетит, я поверю во что угодно.
— Она взлетит, — уверенно сказал я. — Завтра на рассвете.
Весь следующий день я провел в горизонтальном положении. Только Кира, которая периодически забегала ко мне со смены, знала правду. Она садилась на край кровати, клала свою прохладную ладонь мне на лоб, или ложилась рядом, обнимая и мы молчали, общаясь на уровне мыслей, пока мое сознание было за сотни километров отсюда.
На самом деле я летел.
Зета развернула в моем интерфейсе полномасштабную панораму. Я был дроном. Я был «Призраком». Я видел мир с высоты птичьего полета, чувствовал порывы ветра, омывающие композитные крылья, слышал тихое, почти беззвучное гудение изотопного генератора.
Мы поднялись с крыши Бункера, используя для маскировки развалины старой вентиляционной шахты, и взяли курс на север. Сначала я с жадностью разглядывал пейзаж. Пустоши, которые я исходил ногами вдоль и поперек, с высоты выглядели иначе. Как шрамы на теле мертвой планеты. Морщины разрушенных городов, язвы кислотных озер, струпья радиационных зон.
Но очень скоро новизна ощущений притупилась. Разруха, даже с высоты, оставалась разрухой. Пейзаж слился в однообразную серо-коричневую массу, и я переключился в режим разведчика.
— Зета, фиксируй все. Каждую аномалию, каждое скопление мутантов. Создавай подробную карту.
«Уже делаю, Макс. Карта обновляется в реальном времени.»
Я вел дрон, следуя изгибам рельефа, стараясь держаться как можно ниже, чтобы не привлекать внимания. Я видел стаи мутировавших собак, размером с теленка, которые гнали по высохшему руслу реки какое-то жалкое, паникующее существо. Я пролетал над целыми полями гравитационных аномалий, где обломки скал и искореженной техники висели в воздухе, словно застывшие во времени капли дождя. Я дал Зете команду тщательно зафиксировать эти зоны. Такие естественные ловушки могли стать серьезной проблемой для любого наземного отряда.
Через три часа полета я заметил их. Впереди, в котловане разрушенного завода, я зафиксировал движение. Я снизился, используя оптический зум. Кибермутанты. Целый отряд, штук пятнадцать. Они не просто бродили. Они что-то делали. Тащили какие-то ящики, монтировали оборудование. В центре их лагеря стояла большая антенна, очень похожая на ту, что я видел в Мертвом Городе.
«Они строят ретранслятор, — констатировала Зета. — Пытаются расширить свою сеть связи.»
— Сделай несколько кругов, — приказал я. — Максимально детальная съемка. Координаты, численность, тип оборудования. Все.
Дрон, невидимый и неслышимый, кружил над базой киборгов, его многолинзовый глаз жадно впитывал информацию. Зета помечала на карте эту точку как зону повышенной опасности. Эгрегор не сидел сложа руки. Он расползался по планете, как раковая опухоль.
Я летел дальше. Зона «Зеркального холода» оказалась огромным ледником, посреди равнины. Воздух над ним был настолько холодным, что на корпусе дрона мгновенно образовалась корка инея. Зета форсировала работу генератора, чтобы обогреть электронику. Под толщей прозрачного, как стекло, льда я видел застывшие силуэты — здания, машины, даже людей, застигнутых врасплох этой аномалией.