Вовка смотрел на мать и не узнавал ее. Обычно веселая и энергичная, сейчас она была хмурой и озабоченной, в глазах появился какой-то странный лихорадочный блеск.
Неосознанная тревога, ожидание чего-то страшного и непоправимого передалось и ему. Там, на улице, события захватывали Вовку, война казалась огромной увлекательной игрой, в которой принимают участие взрослые. А тут, в избе, война смотрела на Вовку заплаканными глазами бабушки и горем матери.
- Вовочка, не теряй время, собирай свои книги и вещи, - тихо сказала мать. - Мы уезжаем.
Она не ругала его, хотя Вовка, откровенно говоря, ждал взбучки, и не уговаривала. Она просто просила.
- Бабушка тоже с нами?
- Я ей говорю, что надо уезжать. А она упрямится. У нас места не хватит, что ли? Или хуже будет, чем здесь.
- Катерина! Нечего меня уговаривать, - прикрикнула бабушка, вытирая ладонью глаза. - В гражданскую войну никуда не уезжала из своего угла, а теперь тем более. На кого избу новую оставлю? Кто за коровами смотреть будет? Не уговаривай. Спасибо за заботу. Но я уж тут останусь.
- А если фашисты узнают, что вы мать красного командира? Думаете, они с вами цацкаться станут?
- Нужна я им, старая. Какой от меня прок. - Бабушка вздохнула. - Мир не без добрых людей, а чему быть, того не миновать.
Тяжело ступая, бабушка ушла в кухню, и в открытую дверь Вовка увидел, как она в большую плетеную корзину укладывала куски сала, банку с вареньем, кружок сливочного масла, домашнюю колбасу, вареные яички, хлеб.
Надвигалась ночь. Над деревней снова послышался гул самолетов. На западе, где-то далеко за лесом, на краю неба вспыхивало багровое зарево, доносились глухие тревожные раскаты. Спать легли не раздеваясь. Бабушка и мать долго разговаривали шепотом.
Вовка лежал и, закрыв глаза, думал. У него даже мелькнула мысль: не остаться ли ему у бабушки? Пусть мама едет одна. Глупо уезжать из деревни, особенно сейчас, когда началась война. А подбитый фашистский самолет, который наверняка облазили Антошка Корноухий со своим братом Борькой? Вовке тоже хотелось побывать там. Ведь такое не часто случается. Вдруг наган найдет? Потом бы в Москве ребята удивлялись: «Откуда у тебя оружие?» - «Отобрал у фашистского летчика, - ответил бы Вовка, - мы его в плен взяли». И все бы мальчишки завидовали, девчонки ахали. В Москве им никогда настоящей войны не увидеть!
- Вовочка, вставай скорее! Дядя Семен приехал, - услышал Вовка сквозь сон голос матери. - Проснись, дорога каждая минута!
Вовка с трудом открыл глаза. Керосиновая лампа тускло освещала избу. Где-то ухали взрывы, и от них дрожали стекла в окнах. Мать сунула ему в руки теплую куртку.
- Одевайся! Застынешь в дороге.
Вовка выбежал на крыльцо. Летняя ночь обдала его свежестью. Во дворе, у самого крыльца, стояла двуколка, и дядя Семен укладывал на нее вещи, которые из дому выносили мама и бабушка.
- Садитесь! - скомандовал дядя Семен.
Мать попрощалась с бабушкой, быстро надела легкое пальто и, не выпуская из рук сумочку, влезла на двуколку. Бабушка обняла Вовку, заплакала и, приговаривая «внучок ты мой», трижды поцеловала. Прибежала жена дяди Семена, тетя Мария, и положила в повозку узел.
- Возьмите на дорогу!
Следом за ней показался заспанный Санька. В руках у него был кнут, подаренный им Вовке в день приезда. Еще прошлым утром Вовка забыл его в Санькиной избе. Санька смотрел на брата грустными глазами. Жаль было расставаться.
- Возьми! - он протянул Вовке кнут. - Не теряй больше. В Москве таких нет.
Дядя Семен дернул вожжи:
- Но! Пошел!
Вовка оглянулся. У ворот стояла бабушка и утирала платком глаза. Тетя Мария махала рукой. Санька припустился за двуколкой, но догнать ее не смог…
Сидеть на узле было неудобно, чемодан то и дело сползал на Вовку. Каждый раз, когда колеса попадали в колдобину, Вовка ударялся коленом о плетеную корзинку, стоящую слева.
Дядя Семен все время подгонял коня. Двуколку кидало из стороны в сторону. Вовка, чтобы не вылететь, ухватился за край передка и цепко держался за него до ломоты в пальцах. Мать, подавшись вперед, тяжело дышала над Вовкиной головой, и он отчетливо слышал ее тревожный шепот: «Только бы успеть к поезду! Только бы успеть!»
Часа два мчались без остановки. Вовка устал, ноги и руки одеревенели.
На рассвете, едва взошло солнце, они приехали в районный центр.
К пыльной станционной площади пробиться не удалось. Здесь было тесно и шумно, как на базаре в воскресный день. Автомобили гудели, требуя дороги, лошади ржали и, покрывая многоголосый шум толпы, то там, то здесь раздавался истошный детский плач. Мужчины и женщины с чемоданами и узлами в руках толпились у двери станционного здания.