— Ты куда, золотце, на ночь глядя? — спросил меня старик. Не сидится ему. И как он узнал, что я собираюсь на улицу?
— На пруд, — я приоткрыл тяжелую входную дверь во двор.
— В апрельскую воду? — воскликнул старик с негодованием. — Захвораешь!
— Ой, не ворчи. Настоящий мужик должен быть как этот конь — и в огонь, и в воду! — ухмыльнулся я старику и, выходя на улицу, добавил: — Скоро буду, не закрывайтесь на замок.
— Коньячку потом хряпнёшь! На здоровье значится, — кинул дед в закрывающуюся дверь.
Раздражающий скрип петель разнёсся по всей улице, а я решил не убирать в дальнейшем этот неприятный фактор. Чем не оповещение о том, что кто-то прошел на территорию моего участка?! Перешел дорогу, и вот уже спуск к самому пруду.
Пруд сверкал под апрельским солнцем, словно отполированный сапфир. Или изумруд, так как зелени тут явно побольше. Я разделся, ощутив мурашки на коже под прохладным ветром. Первый шаг в воду — всегда как укол тысячей иголок. Но потом тело привыкало. Люди ко многому могут привыкнуть. Мышцы работали, кровь звенела, а мысли успокаивались. И нет-нет, но постепенно возникало это странное тепло в груди от смущённой Кати и её прекрасного голоса. И чего это я? По голове вроде не получал. А я ведь толком и не разглядел её.
А в доме, пока я плавал, рассекая гладь, дядя Йося учил Катю одесским шахматным хитростям, используя вместо доски мраморный столик. Если вслушаться, можно было услышать красивый девичий смех из приоткрытого окна.
Сегодняшний ужин был действительно каким-то семейным. Дядя Йося не давал нам скучать и рассказывал много бородатых историй.
Раскидав подушки в стороны, я уселся на свою кровать, облокотившись спиной на изголовье, и закрыл глаза. Вчера, к сожалению, мне не удалось заняться тем, чем я занимаюсь на протяжении многих лет, даже столетий. Можно назвать это медитацией, только это упражнение направлено не на повышение осознанности и концентрации, а, можно сказать, на стабилизацию своей духовной составляющей. Ну и плюс ко всему, на впитывание энергии самого мира. Я столько лет провёл в прошлой игре. Столько убийств совершал и поглощал духовную энергию, что волей-неволей, интуитивно, моя душа научилась впитывать духовную энергию самого мира, даже без печати Игрила. На убийства людей эта сила не распространялась, иначе кто знает, превратился бы я в какого-то палача. А так, мне было достаточно и обычной ежедневной медитации по пару часов в день.
Пока полностью не погрузился в нужное мне состояние, я полностью улёгся на кровать. На мой взгляд, даже при обычной медитации необходимо полностью отрешиться от внешнего мира. Даже от управления собственным телом. И в положении сидя или в той же позе лотоса — это сделать гораздо труднее. В этом случае человеку всегда необходимо задействовать различные группы мышц, что мешает полностью сосредоточиться на своих мыслях. А может, так сделано специально, чтобы человек банально не заснул.
В общем, лёг я поудобнее и отрешился от внешнего мира, от своих чувств и, главное, от своего физического тела, сосредоточившись на своей душе. Как я и думал, и даже чувствовал это — эманация моей души пришла в дестабилизацию. Люди ещё придумали слово для такого явления — аура. Ещё бы, я на протяжении многих лет тихо и размеренно поглощал энергию без каких-либо рывков в силе и нагрузок. А за последние два дня в меня полилась обильная энергия души от сотен убитых зомби и скелетов.
Увы, я всё еще человек, а не какое-то высшее существо, или как их назвал Игрил — трансцендентный. Если постоянно приводить свою ауру в порядок, удерживать её в нормальном, стабильном состоянии и стараться удерживать её в себе и не испускать в мир — то всё вроде бы в порядке. Однако бывают в моей жизни моменты, когда я не могу или же не хочу удерживать свою ауру. И тогда окружающим людям становится трудно. Очень трудно. Нет, моя аура не придавливает их к земле, как в некоторых мультипликациях, которые я видел. Фактически, с помощью своей ауры я подавляю любую волю. Люди вокруг — я видел это по их глазам, по тому, как они застывали на миг или невольно отступали на шаг. Она сгибала их передо мной в восхищённом трепете или же заставляла цепенеть от смутного, животного страха. Видел не раз, как глаза людей загорались искрой восхищения, голоса становились почтительными, и неважно, что я говорил и чем занимался. Видел не раз в глазах собеседника страх, осторожность, словно они стояли не перед человеком, а перед стихией — прекрасной и опасной.