— Айда, что ли, — нетерпеливо потянул Денискова за рукав Валов.
На высоком крыльце валовского дома дремала лохматая собака. Хозяин потрепал ее по загривку, смахнул с нее снег, с теплой гордостью похвастался:
— Это, Боря, настоящая лайка, чистой породы, — вздохнул. — Сейчас, брат, такую собаку не везде найдешь.
От яркого света и густого тепла в избе Денисков разомлел. Хозяйка, жена Валова Катерина, встретила их широкой улыбкой.
— А я ровно знала, что гости будут: пироги сегодня навела. Один уж скоро поспеет. Проходите в избу-то.
Проходить в избу значило в красную горницу проходить. Борис прошел туда вслед за Александром, с любопытством присматриваясь к обстановке. Дом у бригадира был просторный: кроме залы, он заметил двери еще двух комнат. Красная горница казалась особенно широкой, потому что не отличалась богатством мебели.
Хозяин, заметив наблюдение гостя, поторопился объяснить:
— Бедновато, конечно. Мы ведь второй год здесь. Только что мясом обрастать стали, а то вообще одни кровати стояли. Голо было, хоть сети суши в избе.
— А что, погорели, что ли? — удивился Денисков.
— Хм… как глянуть на это дело… Я от прежней бабы ушел в чем был, все ей оставил. Катерина вот мужа схоронила, хозяйство свое дочери старшей отдала, когда ко мне переехала… по моему приказу, конечно.
— Что так строго?..
— Так знаешь, Боря, надумал я жизнь второй раз снова налаживать. И чтоб старого тряпья под ногами не путалось!
Из кухни выглянула Катерина:
— Где ужинать будете, Саша?
— Тащи сюда.
— А я бы на кухне лучше… — неуверенно предложил Денисков. Он знал, что мужской задушевный разговор на кухне всегда теплей, проще, откровенней. А ему хотелось именно такой дружеской беседы.
— Ладно, давай там, — согласился Валов.
Стол даже по городским понятиям был роскошным. В тарелках дымились густым парком красиво вылепленные один к одному пельмени. Настоящие сибирские — с оленьим мясом. Перед пельменями хозяйка предложила отхлебать по полтарелочки ушицы, для разгону. Тут же стояли плошки с огурцами, груздями домашнего бочкового посола, отварная картошка в полопавшихся от тесноты «мундирах», малосольный порезанный муксун, ломтики осетрового балыка. В отдельной глубокой тарелке красовалась черная икра, тоже домашней готовки. На десерт предполагалась подмороженная брусника и варенье из нее, а также из голубики и черники. Все было выставлено сразу, будто нарочно, чтобы разыграть в застолье неудержимый аппетит. Катерина взрезала и вскрыла на большом плоском блюде горячий пирог.
— Стерляжий пирог-то, — пояснила благодушно хозяйка, и строгие черты ее суховатого лица заметно сгладились, налившись доброй полнотой.
— Подвернулось тут несколько штук в сетешку, — пояснил Александр.
Хозяйка налила две рюмки, лукаво подмигнула мужу и предупредила гостя:
— Тут у нас спирт, так что… Другого чего в доме не держим. А спирт, он всегда пригодиться может.
— А что же вы? — Борис посмотрел на женщину.
— Я? — хозяйка рассмеялась. — Мне не положено. Если выпью, Саша поедом заест, во-он как смотрит…
— Скажешь тоже! — смутился Валов. — Будто тебе не велено.
Мужчины чокнулись. Борис большим глотком выпил спирт, запустил следом по вспыхнувшему горлу холодный мокрый груздь, перевел дыхание. И с удивлением заметил, что рюмка хозяина по-прежнему полна.
— А ты чего, Саня? — обиделся он.
— Не сердись, Боря, непьющий ведь я, сам знаешь, — в коричневых глазах бригадира плясали смешливые чертенята.
— Ну, на реке это понятно… А так… Совсем, что ли?
— Два года как бросил.
— Ну и я не буду. Что я, алкаш, что ли, один пить…
— Да разве один… Вот чокнемся вместе, и ладно.
Хозяйка незаметно вышла из кухни, оставив мужчин наедине.
Молчали, курили. Каждый думал о своем. Борис посматривал в чистое ясное лицо товарища и снова, как там, на рыбалке, удивлялся его здоровой свежести: даже морщин у Валова почти не было, лишь у рта с обеих сторон две линии да широкий лоб в напряженный момент морщился в гармошку. Какой же светлый характер нужно иметь, чтобы душевные тяготы не вышли наружу, не проявили свою сумрачность в человеческом лице.
Борис вспомнил, с какой дружеской настойчивостью уговаривал его Александр поехать на Аганский песок, в свою родную бригаду. Да-а… если б не Рита, разве расстался бы он тогда с этим настоящим Севериным человеком. И как замечательно и отлично, что вот они встретились еще раз на прощанье.
— А как у тебя… — Валов замялся, — с этой… с медичкой-то?
Бориса вопрос не застал врасплох. Он ждал его, потому что бригадир знал, из-за чего Борис остался в Сатыге. Но действительно, как у него с Ритой? На этот прямой вопрос он просто не мог дать ответа. С одной стороны, ясно, что они рассорились и она, можно считать, прогнала его. С другой стороны — так ему казалось — осталась между ними какая-то недоговоренность, тень надежды…
— Да никак, Саня… — глухо ответил Денисков. — Кажется, я сплоховал, обидел ее.
— Может, еще выпьешь?..
— Не буду. Да и перегорело все… Вот приеду домой, гульну слегка на кровные денежки: девок в городе — косяками ходят!
— У меня предложение есть, — Валов строго заглянул в глаза Денискова. — Поработай немного у меня. Позарез человек нужен! Тут моторист на водомете захворал, а ты ведь в моторах петришь, а?..
— Я ж на праздники домой спешу.
— До ноябрьских еще неделя, успеешь. А то и моторист поправится… Понимаешь, такой налим у меня прет — глазам не верю! Жалко упускать счастье рыбацкое… Подзаробишь еще сотню-другую.
— Давай это дело на утро отложим. Подумаю, ладно?
На новом, необмятом диване Денисков опять, как и в кубрике Лосинского, не мог заснуть, ворочался с открытыми глазами, ругал себя за привередливость, списывал бессонницу на затянувшееся безделье: все-таки за последние месяцы организм привык к большим нагрузкам — и вдруг такое резкое расслабление. Ему не хотелось признаваться, что причиной беспокойства и бессонницы послужил вопрос Валова… Но, наконец признавшись в этом, он уже не мог не думать о далекой молоденькой фельдшерице.
Борис снова увидел, как вздрагивают ее худенькие плечи, как он, растерянный, осторожно прикрывает за собой дверь медпункта… Потом другое видение: они сидят на высоком обрыве вдали от деревеньки, она доверчиво прижалась к нему и неестественно расширенными глазами смотрит на яркий августовский закат.
— Жутко как… — шепчет она, поеживаясь. — Сколько крови на небе.
Он смеется в ответ, тормошит ее:
— Чего ты испугалась, глупышка. Наоборот, красиво как!
Они встречались каждый день. Однажды Рита уехала в райцентр за лекарствами, ее не было пять дней — за это время Борис извелся от одиночества и беспокойства и признался себе без обиняков, что тоскует по «маленькой фершалке», как называли Кречетову в бригаде.
Встречи с девушкой незаметно стали необходимы ему как воздух, как ежедневная рыбацкая работа. Но Борис чувствовал, как иссушают они, будоражат нервы. Рассветы и закаты, невинные поцелуи, почти бесплотные объятия… Борис злился на себя, злился на подругу, клялся завязать этот мальчишеский роман, но не пойти к девушке было выше его сил. И всякий раз он снова шел к маленькому аккуратному домику медпункта.
Однажды новый бригадир Тверитин дал рыбакам выходной день. Борис наскоро искупался в реке, надел чистую рубашку, брюки, взятые из дому на случай какого праздника, и отправился знакомой дорогой. Мужики провожали его насмешливыми советами и соболезнованиями. Какое-то тревожное волнение подмывало его: не признаваясь себе в этом, он словно решался сделать некий определенный шаг, хотел так или иначе разрубить тугой болезненный узел беспокойных взаимоотношений с Ритой, выяснить до конца запутанную ситуацию… «Дальше так нельзя, нельзя… — в такт размашистым шагам стучало в голове Денискова, — нельзя, нельзя! Что я ей, мальчик, я не мальчик, не мальчик…» Он проходил мимо рыбкооповского магазина и вдруг безотчетно свернул к его высокому крыльцу, машинально потянул дверь, ступил в прохладный пахучий сумрак. В первые секунды он растерянно остановился перед прилавком, потом осознал, что перед ним Тося Маркушина, и сообразил, зачем потянуло его сюда.