Он бегло осмотрел кубрик: Володя еще спал напротив на нижнем диване, капитан и моторист тоже лежали в своем носовом отсеке, а верхние полки пустовали. В правый иллюминатор прицельно било утреннее солнце, висевшее над дальним правобережным лесом. Борис с уважением подумал о Николе и начальственном башкире: вот, мол, ранние птахи. Он стремительно поднялся, с трепетом предвкушая, как сейчас окатится из ведра льдистой обской водой, разотрется жестким вафельным полотенцем, а потом с наслаждением затянется первой, самой сладкой «беломориной».
Так он и вылетел на палубу и был остановлен, ошеломлен ослепительной синевой стылого неба и пронзительной резкостью утреннего воздуха. Пахло снегом… Настоящим зимним снегом. На катере всюду лежал снег, на крутоярье лепился снег, на береговом припае по всей его площади стелился снег. То был пушистый новорожденный снег наступающей зимы. И его сверкающая белизна слепила глаза, выбивая непривычную слезу. И само ноябрьское солнце, казалось, приветствовало его, благосклонно протягивая к нему свои ласковые лучи.
Катер за ночь изрядно приморозило к береговому льду. Денисков машинально отметил это, но без всякой тревоги, взял ведро и пошел на корму. Обский фарватер невдалеке дымился паром и чернел беспокойно бьющейся волной. Пробив ледок за бортом, Борис зачерпнул полное ведро и уже начал стягивать свитер, когда услышал голоса на носовой палубе. Разговаривали Авзал и Никола.
— Я тебе говорил вчера… зачем здесь ночевать! Домой надо.
— Да куда ж ночью! Капитан такой…
— Сам бы повел.
— Да как же его отставишь! Он тут хозяин.
— А теперь вмерзнем где-нибудь, что тогда?.. Вся рыба кобыле под хвост?..
— Да не вмерзнем.
— Ры-ба-а… еще денек, и выбросить придется. — В голосе Авзала Гизатовича звучала откровенная злость.
— Довезе-ем.
В этом раздраженном разговоре была та особенная приглушенность, какая возникает при сговоре, нечистая потаенность слышалась в этом разговоре.
Борис поморщился, словно подслушал что-то неприличное. Он почти физически ощутил, как уходит острое и радостное чувство утренней пронзительной свежести. Точно боясь окончательного опустошения души, стремясь сохранить в ней хотя бы частицу недавней бодрости и силы, Денисков рывком стянул свитер и, согнувшись, вылил на себя все ведро: ледяной огонь мгновенно вспыхнул на коже плеч, рук, прокатился на грудь и по ложбине позвоночника — сразу стало горячо.
Борис громко рассмеялся, схватил полотенце и, беспощадно растирая тело, подумал о невольно подслушанном разговоре: «A-а, черт с ними… Жлобы, что там говорить! Да мне с ними детей не крестить, доберусь до Сургута, а там и до Тюмени рукой подать. К вечеру будем в Сургуте… Но какой забавный рейс, да-а… Сколько уж времени добираюсь из Сатыги?..»
Сатыга. Опять пришла на ум эта деревенька, с ее тремя десятками домиков, магазинчиком и медпунктом… Аккуратный такой домик с высоким крыльцом, и там в нем за белыми стерильными занавесочками Рита Кречетова… Борис надел свитер, присел на леер и закурил. Ему было жарко и хорошо. О Рите подумалось вот так же хорошо и жарко, и опять появилась уверенность в какой-то жизненной перемене.
Но почему именно сегодня пришло все это? Разве не являлось подобное и прежде? Ведь и в ранней юности ты вставал в одно прекрасное утро с сознанием: вот-вот что-то решится — и угадывал на горизонте силуэты будущей жизни, и торопил грядущее, распаляя свое воображение… А потом это приходило, обретало черты реального, действительного. Или, наоборот, против всех твоих ожиданий, ничего не случалось — и ты тогда впервые испытывал разочарование, горечь обмана. Но вот было новое утро — и ты снова трепетал от предчувствий. А там опять неожиданная пустота и обыденность. Но ты все же веришь в то грядущее утро, что в сотый, в тысячный раз разбудит тебя… И ты снова проснешься сгустком обнаженных, предельно чутких и ранимых нервов… И кто знает, где застанет тебя этот миг. Вот здесь, на корме маленького катерка, под стылой синью северного обского неба?
Но ведь надо еще распознать это чувство. И понять его истинный, глубинный смысл. Ведь еще не в том дело, что пришло предчувствие, желание, тяга к переменам: я хочу, я жду… С этим приходит сила, что не дает тебе покоя. Именно она, эта сила, будоражит нервы, подмывает тебя, толкает к неожиданным поступкам, к решительным поворотам твоей судьбы. Готов ли ты к этому, способен ли шагнуть навстречу грядущим переменам?..
Борис разволновался, закурил вторую папиросу и принялся бродить по палубе. Вспомнил свой давний разговор с Ритой.
То был августовский вечер, время необыкновенной золотой мудрости. В полном безветрии стояли вокруг деревеньки полыхающие березовые рощи, небесная синева в своей застойности оседала на дальние сосновые леса слоистыми облаками, река привычно свершала свой вечный исход к океану, деревенька затихла в предсонном забытьи — все располагало, настраивало на задушевность, искренность, откровенность. Рита сидела у распахнутого окна, по-старушечьи кулачками подперев подбородок, пристально смотрела куда-то в сторону Оби.
— Мне здесь как-то странно, — размышляюще, словно прислушиваясь к правде этих слов, говорила она.
— Чем же странно? — машинально спросил тогда Денисков.
— Я здесь думать стала… Да-да. Раньше как будто и не думала вовсе, а так… Нет, конечно, думала о всяком таком… об учебе, будущей работе. Мечтала о всяком разном, влюблялась… опять и об этом мысли были. Но все не так, как здесь.
— Что же не так? — Денисков внимательно, не узнавая, смотрел на девушку.
— Я тут вот о чем догадалась… Ведь раньше я как думала: вот завтра будет то-то и то-то, и тогда я буду жить так-то и так-то… А приходило завтра — и ничего особенного! И опять я думала: вот завтра… Ах, сколько раз повторялось все это! Но вот уж училище закончила, а ничего! Диплом, распределение, эту деревню я сама выбрала: опять гадала — а вдруг там… Ну, ты понимаешь, о чем я?..
— Опять завтра?
— Ага… Приехала, живу, работаю… Господи, а ведь опять ничего не происходит! И главное, я сама ни в чем не меняюсь. Все та же глупая девчонка. Двадцать два года… Жизнь проходит, а ничего не происходит.
— Прямо в рифму.
— Правда?.. Не заметила. Ты уж не смейся, Боренька.
— И это здесь тебе открылось?
— Да. Здесь так тихо, просто.
— Тихо и просто, знаешь, только где?
— Не надо, Боря. Ты меня пойми. С одной стороны, глушь… большая жизнь будто бы мимо идет, вдалеке, в шумных местах и городах, но ведь я и в городе так же… и все мы там одинаково жили: у меня свой уголок, у подруги — свой, у тебя… И опять нам казалось, что настоящая жизнь в другом месте идет, а не тут. А в столицу переедем, и там ведь можешь на островочке глухом оказаться. Так в чем дело, зачем мы рвемся? Завтра, завтра… А я сегодня жить хочу! Мне ведь, Боренька, много надо, но такого, чтобы все это сегодня, сейчас.
— Что же такое много?
— А вот посмотри… Река такая громадная. Леса вон синие, загадочные. А березовая роща у деревни. Старухи хворые, старики пьяненькие, они свое отработали на реке да в тайге. Летом жара, зимой пурга воет — жутко, чудится всякое… Знаешь, здесь и мечтается как-то особенно сладко.
— И никуда не тянет?
— Иногда тянет, но ведь это и есть мечтание. Помечтай, а живи здесь — просто, чисто… Живи каждую минуту, не откладывая на завтра, каждый день…
— И это все здесь?..
— Да, Боренька.
— Но ведь и семья нужна? — Денисков иронично прищурился.
— Ах… Да, конечно.
— Так как?..
— А вот выйду замуж за какого-нибудь рыбака или охотника…
Потом разговор незаметно перешел на Денискова.
— А вот зачем ты сюда приехал, Боря? — Рита задала вопрос с необыкновенной серьезностью и ждала ответа.
— Я?.. Хм… Ну-у, если просто сказать, то… Ну, решил на свежем воздухе поработать. Знаешь, потянуло что-то… Я ведь на реке вырос. Да и подзаработать можно. И рыбка свежая.