Да… Был разговор. Вспомнив неискренний, шутовской ответ на вопрос Риты, он поморщился, как от зубной боли: «Не то, не то!.. Все не то говорил, не так поступал, дергался, как петрушка! Но что сейчас-то?.. Скоро Сургут, там на самолет — и прощай, Север. Ну, может, занесет еще когда летом, для вдохновения души!..»
«Зюйд» без особого труда оторвался от левобережного припая и вышел на дымящуюся фарватерную волну. И сразу почувствовалась обманчивость осенней погоды: под прикрытием высокого глинистого берега маленький ярославец и его экипаж чувствовали себя очень уютно и наслаждались яркой свежестью ноябрьского утра, а на речном просторе, лишь только вырулили за излучину, катер со всего хода ударился о плотную стену встречного ветра и задрожал всем корпусом. Прямо по курсу свистел над черным фарватером шальной западный ветер, свалившийся в сибирскую низину с Каменного Пояса, а может, это был отраженный Уральским хребтом полярный сквозняк. На Оби гудел шторм. Абсолютно чистое высокое небо, по-зимнему холодно ослепительное солнце — и при этом шторм. Дикий непорядок в природе!
Кострецкий с утренней тоской смотрел на ледяные волны, и в нем самом глухо закипала холодная беспредметная злость. Кажется, он впервые трезво осознал себя, мятого, пожухлого, с трехдневной щетиной на подбородке, стоящего за баранкой — разве это штурвал?! — хилого катеришки среди каких-то людишек, на какой-то сумасшедшей реке, где никаких законов лоции, где фарватер гуляет, как ветер… Счастье еще, что не северный ветер — боковой волной маленький «Зюйд» давно опрокинуло бы через левый борт. Дизель ревет на полном, а катерок еле тащится вниз по течению. Течение?.. Где оно, если шквал гонит Обь в обратном направлении? «Все… Брошу, брошу все! Вернусь в Калининград хоть матросом, но в море. Брошу пить, еще не поздно!» — с решительной тоской думал капитан и ожесточенно жевал папиросный мундштук.
— Меха-аник! — с нерассчитанной злостью рявкнул Кострецкий, смущенно отметил про себя этот срыв, но тут же подумал: «Господи, да какой он механик… по мотоциклам разве что!»
Из кубрика с книжкой в руке выглянул Андрей, поднял на капитана вопросительные глаза. «Во-о! Ме-ха-а-ник явился! Роман почитывает, а там дизель, может… Э-эх!»
— Держи колесо, что ли, тьфу! Я тут пока…
Кострецкий поймал снисходительно-понимающий взгляд парня, густо покраснел и с нарочитой деловитостью вышел из рубки. Он спустился в люк машинного отделения, обошел напряженно рокочущий дизель, осмотрел все это горячее трудолюбивое хозяйство, в котором, кажется, ни одна железка не стояла без дела, без пользы, и вылез на свежий воздух. Несколько секунд капитан постоял в нерешительности, потом отчаянно махнул рукой, будто отметая некое навязчивое сомнение.
В кубрике, на счастье, никого не было. Он приподнял свой диванчик, сунул руку в сундук и извлек оттуда целенькую бутылку водки — у капитана водился свой НЗ. Немного поколебавшись, он отцедил полстакана, потом со щемяще-виноватой гримасой долил до пояска. Спрятав бутылку, капитан закурил. Наконец теплая волна накрыла его, нервы отпустило, боль в надбровных дугах утихла, и в голове зароились путаные мысли обо всем сразу: «Последний рейс… Паршивый получился рейс. Эти рвачи с начальником, тьфу! Ры-ыбки… ну, а мне-то зачем эта рыбка? Что у меня тут? Семья, дети? Да где они, господи?.. Последний рейс. Не-ет, сдам это судно… ха-ха… этот унитаз — и домой! На колени перед Ольгой, простит?.. К вечеру будем в Сургуте, если ничего не случится. Ничего вроде бы не должно… Стоп!»
Максим Федорович рывком поднялся с диванчика. Он вдруг вспомнил, что в машинном отделении под ногами хлюпала вода, он даже забрызгался, когда тяжело спрыгнул в люк.
Кострецкий не заметил, как очутился в машинном. С первого взгляда здесь все было нормально: ритмично стучал дизель, глухо, ровно позванивал гребной вал, от мотора исходил привычный устойчивый жар. Но сапоги капитана почти до щиколоток скрывала скопившаяся на днище вода. Он бросился к помпе, которая должна автоматически откачивать проникающую влагу, хотя сразу подумал, что она не работает: насос крутился практически вхолостую — где-то пробило прокладки. Кострецкий взялся за рычаг ручной помпы у левого борта. Минуты через три ему стало жарко, он сбросил стеганый ватник и дергал рычаг вверх-вниз еще минут десять. Кострецкий стал задыхаться, почувствовал противную дрожь в ногах, а сердце в груди принялось беспорядочно стучаться в ребра. Он бросил рычаг и присел прямо на помпу. Отдышавшись, капитан с удовлетворением отметил, что воды под гребным валом стало меньше — значит, ручником можно справиться.
В рубке Максим Федорович застал всех обитателей «Зюйда». Ни слова не говоря, он отодвинул Андрея от штурвала и кивнул за спину. Моторист понял и выскочил наружу. Через пять минут он вернулся и наклонился над плечом капитана.
— Ага, сообразил все-таки, — хмыкнул Кострецкий. — Ну, говори вслух. Впрочем, я сам…
Денисков, еще когда капитан вернулся в рубку с непривычно трезвым, осмысленным выражением лица, подумал, что на катере что-то случилось. И сейчас это перешептывание с Андреем. Он бросил взгляд на всех остальных. Авзал Гизатович тоже смотрел на капитана и моториста настороженно. Володя рассеянно уставился в окно, размышляя о чем-то приятном, губы его чуть приметно улыбались. Никола, сразу оценив обстановку, сдвинул на брови заячью шапку и тоже отправился в машинное отделение.
— Значит, такая обстановка на судне, — объявил Кострецкий. — В машинном вода. Будем откачивать ручной помпой. Все по очереди. Иначе, сами понимаете… Если вода подымется до вала — амба!
— Да-а, ничего страшного… — послышался хозяйственный бас вернувшегося Николы, — по двадцать минут разминки на брата… Насос добрый, качает что надо.
— Я думаю, на той мели расшатало фланец на гребном валу… — вставил моторист.
— Думай не думай… вкалывать надо! — рассердился капитан.
— Этого мне еще не хватало! — ожесточенно бросил Авзал Гизатович.
— Ну, я пойду первым, — распределил Никола, — потом Андрей, Борис, Владимир Егорович… — Никола посмотрел на спину начальника, удаляющегося вниз в кубрик, ухмыльнулся недобро. — Потом по новой, значит.
Через час под дизелем стало почти сухо, и насос пока оставили в покое.
Теперь «Зюйд» все время прижимался к горному берегу, на случай серьезной аварии. Капитан предлагал приткнуться в первом же подвернувшемся затишке и перебрать машинную помпу, но всем обитателям злосчастного катера до смерти надоело это затянувшееся путешествие, и каждая новая задержка представлялась очередным издевательством судьбы — они рвались в Сургут, который теперь казался им общим домом. Хотя по-настоящему жили там лишь трое: начальник, инспектор и Никола. Один только моторист Андрей хранил философское спокойствие: казалось, он никуда не спешил, не думал о том, что скоро праздник, не волновался за течь в машинном отсеке — он сидел в углу своего топчана с толстой книжкой на коленях. Денисков прочитал название: Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна». Борис не знал такого писателя, хотя не считал себя совсем уж дураком — читал всяких иностранцев. «Во-о какие книжки на Оби читать стали!» — иронично восхитился он и насмешливо похлопал Андрея по плечу.
Остановку все категорически отвергли. Потому что до места оставалось каких-нибудь несколько часов хода и потому что сомнительное слово «авось» после всех пережитых приключений возымело над ними магическую власть. Наверное, это слово только и объединяло сейчас шестерых мужчин. В остальном же ничего общего у них, кажется, не осталось. Денисков вообще чувствовал себя на отшибе, ему нравился один лишь Андрей. Моторист в джинсах и свитере тоже выпадал из ритма катерной жизни. Капитана отгородил от остальных невероятный пластунский рейд на песчаной косе и совсем уж необъяснимое воровство рыбного мешка. И даже триумвират действительных хозяев катера, дружно начинавший рыбный промысел неделю назад, теперь распался. Начальник после ссоры из-за шлюпки окончательно пренебрег окружающими: Авзал Гизатович с каменным лицом лежал в своем новехоньком полушубке на нижнем диване и жестко высматривал нечто на деревянном дне верхней полки. Глядя на Авзала Гизатовича, Денисков соображал, что кому-кому, а уж Кострецкому этот последний рейс выйдет боком. Впрочем, что с того! Сегодня они при-скребутся в Сургут, завтра он получит расчет в рыбозаводе, а там — самолет на Тюмень, отцовский дом, чистый костюм, праздничный стол… и все такое прочее.