Борис чувствовал, что не сможет сейчас заснуть, и не пытался даже принудить себя. Мыслями он снова вернулся в деревеньку Сатыгу, и три прожитых в ней месяца стали приобретать в его воспоминаниях новый, значительный смысл.
III
В начале последней июльской недели они с Александром Валовым высадились на берег Сатыги. Бригадиру эта деревенька была известна до последней кочки на дороге вдоль единственного ряда домов. Впрочем, вся округа по Оби верст на двести была хорошо знакома коренному северянину, потомственному рыбаку и охотнику. А Денисков попал в эти места впервые, хотя тоже родом был с Тюменского Севера, вырос на Тоболе близ его впадения в Иртыш, уж потом перебрался в областной центр. И вот теперь он завербовался в Сургутский рыбозавод на путину — захотелось поработать в полную силушку на речном просторе. По памяти юности он знал, что это такое — рыбацкая страда, потому на легкие деньги не рассчитывал. В рыбозаводе его зачислили в бригаду Валова. Кадровик объяснил, что у Валова нынче одна молодежь, скучно не будет, да и некогда будет скучать. Добирался до Сатыги на попутных, последний отрезок пути — уже в бригадирской шлюпке. И вот он ступил на сатыгинскую землю. Взобрался вслед за Александром на глинистое крутоярье, увидел ряд старых домиков и не сдержал иронического восхищения, свистнул протяжно:
— И это вся деревня… все наше?!
— Тут все и есть. Будешь квартиру искать или в бригадном сарае поместишься?..
— Э-эх, молодуху бы подыскать…
— Так нет молодух, — рассмеялся Валов. — Одни бабки… продавщица разве что.
— Тогда с бригадой.
В тот же день Борис познакомился со всеми. В бригаде было девять человек, тюменец десятый, ждали одиннадцатого — он должен был пригнать водомет. Без водомета рыбаки не могли неводить: попробуй управиться с многопудовым километровым неводищем на лодочной тяге! Пока бригадный невод лежал мертвой вылинявшей на горячем солнце копной. Промышляли помаленьку ставными неводами, рыбка шла потихоньку, но не та… До настоящей работы мужики скучали, резались в карты, гоняли наперегонки на шлюпках (местные рыбаки приехали на своих моторах).
Бригадир понравился Денискову, еще когда они столкнулись на берегу в Колосове, где размещалась контора первого участка Сургутского рыбозавода. Невысокий, он не производил впечатления приземистого человека — потому что был сухощав, жилист, легок в движениях, он и ходил так пружинисто, словно вырастал вверх… Умные коричневые глаза, чистое лицо с нечастой грустноватой улыбкой и множество других маленьких приметин говорили о воле доброй, характере прямом и разуме ясном. Валову было сорок лет. Остальным рыбакам в основном по тридцать — тридцать пять. Один был из Сургута, другой тобольский, двое приехали на быстрый заработок с хлебных мест, с ишимских степей, — эти держались особняком. Внимание Бориса привлек Семен Грачев. Рука у парня была железная, лицо открытое, взгляд цепкий, длинный неглубокий шрам на левой щеке придавал его широкой улыбке значение устойчивой иронии.
Первые дни в рыбацком стане прошли однообразно. Работы фактически не было. Водомет заторчал где-то в чужих водах. Борис воспользовался свободой и по всем правилам истого горожанина принялся загорать. Мужики смеялись над ним:
— Брось, Борис, дурака валять. На воде еще так поджаришься, что за зиму копоть не отпаришь!
Денисков несколько раз обошел Сатыгу в поисках какого-нибудь разнообразия, перезнакомился с местными жителями, о рыбалке, грибных и ягодных местах поговорил, в магазине потолкался. Продавщица, женщина лет сорока, протянула ему руку через прилавок:
— Тося… Маркушина.
Борис удивился такой непосредственности (еще не приходилось знакомиться с продавщицами через прилавок), неуверенно подержал теплую лодочку женской ладошки, назвался и сам.
— Ты, вижу, городской…
— Из Тюмени.
— На заработки?
— Как сказать. Но деньги нужны, конечно.
— На свадьбу?
— А деньги только на свадьбу нужны?.. — он рассмеялся.
— Можно и без денег пожениться.
— Дурацкое дело нехитрое.
— Ну, пока тогда, — Тося улыбнулась. — А то заходи, если скучно станет. Я девка добрая…
Выходя из магазина, Борис шутливо отвечал на приглашение продавщицы:
— Может, и приду, — и перехватил удивленный взгляд поднимающегося на крыльцо Семена Грачева.
— Что, парень, проверяешь местные кадры?..
— Да вот, забрел посмотреть, что тут есть интересного.
— И что нашел?
— Да ничего особенного. Пряники, тряпки допотопные, ведра да водка.
— А Тоська?..
— Баба обыкновенная. Ничего особенного…
— Ну-у, коли так, ладно, — недоверчиво процедил Грачев. — А то…
Денисков заметил в его глазах недоброе отчуждение, понял смысл затеянного разговора. Понял и сразу напружинился, инстинктивно не принимая снисходительно-угрожающий тон Грачева.
— Во-он как… — протянул он скорее по инерции, чем из желания ссоры. — Ну а если?.. Что же будет?
— Это ты о чем? — Грачев разыграл удивление.
— А ты о чем? — Денисков поддержал игру.
— Ха-ха-ха… ну, ты арти-ист… — Грачев рассмеялся, неожиданно искренне хлопнул Бориса по плечу. — Замнем для ясности, кореш!
— Кто бы спорил, а я никогда, — согласился Денисков.
На третий день пришел водомет. Валов провел короткое собрание: объявил путину открытой, зачитал список бригады, распределил обязанности, обнародовал расценки и так далее. Но, как понял Денисков, смысл собрания сводился к одному, и самому главному: на реке нужна железная дисциплина, и он, бригадир Валов, объявляет в Сатыге сухой закон, ибо, где пьянка, там нет порядка.
— А ежели у кого именины? — недоверчиво спросил один из местных рыбаков.
— У тебя, Петро, день рождения в январе.
— Вдруг прохватит кого, простуда там или что другое…
— Скоро фельдшера пришлют в Сатыгу. По рации обещали.
— Ну а если Тоська втихаря… по знакомству…
— Сегодня заактирую все наличие спиртного. Каждую неделю буду проверять самолично. Маркушина меня знает. Чуть что — наплачется!
— А местным как быть?
— Только по моим распоряжениям.
Денисков с любопытством слушал перепалку. Конечно, по закону бригадир не властен над торговлей, но по неписаным правилам Севера на время путины он здесь и царь, и бог, и судия — потому что в осенние месяцы вся жизнь северных поселков концентрируется на реке, у реки, на берегу. Встают с рассветом, валятся в постели с закатом. Говорят только о рыбе и погоде. На небо смотрят почти молитвенными взорами: не дождя боятся — рыбак и в самое ведро мокрый с ног до головы — от ветра штормового заклинают, потому что тогда не выйти на Обь, пропадут попусту бесценные дни, уйдет большая рыба, сгорит план и заработок… У рыбака, как и у хлебороба, порой один день год кормит. Идет путина!
В сумраке сарая Борис посмотрел на светящийся циферблат своих морских офицерских часов (предмет его натуральной гордости и тихой зависти друзей) — стрелки показывали двадцать минут четвертого. Зная, что больше не уснуть, чувствуя в голове ясную бодрость, а в теле напряженную упругость и легкость, он осторожно, чтобы не разбудить товарищей, слез с широких нар, без скрипа отворил дверь ветхого строения. На улице он дал волю просящейся наружу энергии: подпрыгнул, с ходу встал на руки, сделал так несколько шагов, перевернулся, шумно вздохнул несколько раз во всю мощь молодых легких и пошел к береговой круче, к той заводи, где можно было без опаски бросаться вниз головой в глубину вод. На берегу Оби он замер, остановленный необычным ощущением, пораженный удивительной тишиной предутреннего мира, когда ни одна хвоинка на ближней сосне, ни стрелка осоки у кромки воды не дрогнут от легчайшего дуновения. Казалось, звучал, источая серебристое свечение, сам воздух зарождающегося дня. Он сначала увидел это сумеречное предутреннее мерцание, а потом вдруг ощутил его вибрирующее звучание в себе самом, как будто что-то резонировало в нем, настроившись на волну этой трепетной музыки нового дня, восходящего к трудам и радостям человеческой жизни. И пришла светлая грусть. И может быть, впервые Борис осознал, что вот начинается несказанное новое, чего не было при нем и в нем самом раньше. Предчувствие грядущих перемен охватило его.