— Да-а… — поддержал Борис бригадирское сожаление.
— Что ты понимаешь! Да-а… — обиделся Александр. — Без ерша уха не уха.
— А я что говорю?! — обиделся и Денисков.
— Ну ладно-ладно, ха… Вот куда ерш подевался?.. Те года от него продыху не знали, так из мережи и не выбирали, когда неводили. Ну, на зиму, известное дело, несколько мешков наморозишь его, для ухи. Уха-а из ерша, я те дам! С охотки иной раз так похлебаешь… бригадир прищелкнул языком.
Вычерпали из котла и сомлевших шурогаек. Эту рыбешку отложили в отдельную чашку, на любителей. Теперь Александр торжественно заложил в ушицу большие ломти нельмы. Ко времени этой церемонии уже вся бригада собралась у костра, и десять пар непохожих глаз в единодушном, роднящем предвкушении следили за короткопалыми сильными руками старшого. Осталось заправить варево луком, перцем, лавровым листом. Тройная уха, благоухая немыслимыми ароматами, засветилась золотой густотой в алюминиевых рыбацких чашках.
В тот день сделали еще одну тоню. Непривычный к такой работе, Борис вечером кое-как дотащился до сарая и бросился на свой матрац, отказавшись от ужина. И потянулись потом дни, похожие друг на друга тупой напряженностью всех ноющих мышц. Денисков механически вставал на рассвете, автоматически делал что прикажут, обедал и ужинал, подчиняясь инстинкту желудка, но все это как-то без души, бессознательно. Мозг его старательно исполнял лишь одну функцию — управлял движениями работающего тела. Так прошло две недели.
А потом Борис ожил, прозрел, обострились его слух и обоняние, он снова стал воспринимать окружающий мир и себя начал ощущать в этом мире, на его обском немеренном просторе, значительной живой фигурой. Борис понял, что организм его втянулся в ритм тяжелой работы. Теперь и работалось ему легко, в охотку, а главное, исчезло чувство беспомощности. Он видел одобрительную поддержку товарищей и задним числом понял, как терпеливо несли они на своих плечах ту часть труда, которую он должен был, но не мог сперва вносить в бригадный котел. Прошло несколько дней, и Борис сделал еще одно маленькое, но важное для себя открытие: бригадир теперь держал его рядом не из опекунских соображений, а уже чувствуя постоянную необходимость в нем.
— Ты, брат, растешь не по дням, а по часам, — шутил Валов. — Ты, Борис, прирожденный рыбак. Не усеку никак, что тебе в Тюмени делать-то!
Наконец пошла по Оби ценная рыба. Повалил в сети и невода сырок. Потянулись вниз к рыбозаводам плашкоуты и самоходки с муксуном, которого здесь ласково именуют максимчиком. Обский царь осетр, от-жировав в верхних заливах и урайчиках, покатился вниз, к губе, оставляя часть своего несчитанного косяка в сетях, неводах, ловушках… Задымили поселковые и рыбозаводские коптильни. Невидимая жизнь развернулась на великой реке и по ночам: приглушенный рокоток моторов, осторожный стук уключин — потом вдруг бешеный рев «Вихрей» и рыбнадзорских глиссеров, эхо выстрелов…
Валов всегда-то был удачлив в работе, а нынче и вовсе его бригада показывала высший класс: в день уже делали по три-четыре тони — успевай принимать рыбу. На Сатыгинский песок по очереди ходили две «пэтээски», до отказа набивая холодильные трюмы ящиками с ценной рыбой. В Сатыгу из парткома рыбозавода привезли переходящий вымпел.
Борис Денисков полностью отдал себя этой речной жизни, бригаде, находя в нехитрых, но ясных интересах рыбацкого коллектива свое место.
Денисков почти не замечал, чем живут его товарищи, что происходит в бригаде и рядом, в забытой богом деревушке. А когда окреп физически, то на радостях воспринимал все в радужном свете: мужики и парни казались ему сплошь добродушными, деревенька романтичной, работа прекрасной. И Сенька Грачев даже после того недосказанного у магазина тоже оставался в его глазах симпатичным парнем.
В горячке работы Денисков недели три не отлучался из рыбацкого стана в Сатыгу. Да и нечего там было делать: единственная нужда — сигареты — не беспокоила его, из дома взял с собой несколько блоков «Опала». Зато Семен Грачев уходил туда каждый вечер, порой и не отужинав, возвращался с рассветом. Однажды и Борис отправился в деревню сразу после второй тони, наскоро проглотив обед: накануне он сломал расческу.
В магазине стояла сыроватая прохлада, после пронзительной обской свежести сложные запахи дешевой парфюмерии, селедки, хозяйственного мыла и мышей раздражали, гнали за дверь, на улицу. Денисков так и хотел — поскорей купить расческу и вернуться на берег.
— А расчесок не-ет… — вызывающе-лениво пропела Маркушина.
— Почему это нет?.. — Борис поперхнулся от бессмысленности своего вопроса.
— Ну-у, может, где и завалялась… — вздохнула Тося, — дома. Подарить могу.
— Да я заплачу! — рассердился Денисков.
Женщина рассмеялась. Парень смутился, внимательно посмотрел в чуть раскосые глаза, машинально подумав о татарской крови.
— А лучше я тебе, Боря, свою гребенку подарю, а?..
Вот еще, — усмехнулся Денисков. — Так когда за расческой прийти?
— Сеньки-то не боишься? — жизнерадостно вскинулась продавщица.
Борис и забыл в этом разговоре о Грачеве. «Правда, — подумал он, — Семен, значит, к ней шастает по ночам».
— Надоел он мне как горькая редька, — не получив ответа, неожиданно грубо бросила Маркушина.
— Что так? — без прежней игривости спросил Денисков.
— Ему не баба нужна, а водка…
«Вот оно что, — подумал снова Денисков, — а то от Грачева перегаром несет. И морда по утрам мятая, черная…» Борис разозлился на себя: дернул черт тары-бары разводить! Он решительно взялся за дверную скобу.
На улице, как и в прошлый раз, Денисков столкнулся с Грачевым. Не сказав ни слова, Семен мрачно прошел в магазин.
Минут через двадцать повеселевший, усмехающийся Грачев спустился к песку и на виду у всей бригады протянул Борису маленький сверточек:
— Вот тебе от Тоськи подарок, — с ехидцей сказал он.
Денисков развернул бумагу, увидел новенькую редкозубую расческу — как раз такая и нужна была для его загустевшей шевелюры. Борис внимательно посмотрел на Семена:
— Подарок?.. Ну что ж, — сунул расческу в карман. — А при чем здесь ты?
Грачев нагло прищурился.
— Это чтоб ты не отрывался от высокой производительности труда, не таскался зря в магазин, — ерничая, произнес он.
— И чтоб я вобче забыл туда дорогу? — в тон продолжил Денисков.
— Смотри-ка! Вумный, как вутка, только вотруби не ест!
Борису стало скучно, он миролюбиво потянул Семена за рукав, отвел в сторону, посоветовал вполголоса:
— Ты, Сема, если опохмелился, так и веди себя смирно. Бригадир заметит, пощады не жди.
Но бригадир давно все замечал. Дня через два, когда Грачев опять явился из Сатыги, Валов мрачно осмотрел его мятую фигуру и, обращаясь к остальным рыбакам, сказал:
— Ну, по местам, мужики. А ты, Семен… — бригадир поколебался, еще раз оценивающе глянул на парня, — а ты ступай отсыпайся. Все равно из тебя не работник.
Бригадир вынул записную книжку, что-то пометил в ней и, словно забыв о несущественном, широко пошагал к носилкам с неводом. Оторопевший было Грачев в три прыжка догнал его, схватил за плечо:
— Это как… — задыхаясь, крикнул он, — прогул, что ли? За что?
Валов, не останавливаясь, бросил холодно:
— Натуральный прогул! Хватит с похмелюги сачка давить!
— Так я…
— Не бросишь это дело, выгоним. А с Тоськой тоже разговор будет… Я ее с участка выставлю, — последнее Александр добавил с такой равнодушной уверенностью, что Грачев сразу сник и безвольно потащился в гору.
В тот день пошел большой муксун. С первой же тони бригада взяла центнеров двадцать почти одной ценной рыбы. Всех охватила горячая лихорадка. Люди работали как заведенные, но с вдохновенным блеском глаз, с блуждающими улыбками на загрубевших лицах. По молчаливому согласию обедать не стали. И все равно успели сделать лишь три тони, потому что много времени уходило на разгрузку непомерно брюхатой мотни, неводного кошеля. Ледник к вечеру до отказа забили муксуном. И когда в сумерках у костра мужики наслаждались горячим варевом, Александр думал только об одном: если ночью не придет «пэтээска» или плашкоут, завтра неводить не придется, бессмысленно брать у реки драгоценную рыбу, чтоб потом проквасить ее на солнце. Утром Валову сообщили по рации, что к вечеру надо ждать Иосифа Лосинского. Но вот уж вечер, а самоходной морозилки все нет. Александр поделился с Денисковым своей заботой: