— Обидно, — он ударил кулаком по колену, — в такое время целый день пропадет! Где этот старый хрен Лосинский?
Борис разделял обиду и заботу бригадира, но одна мысль не давала ему покоя. «Странно, — думал он, — Семена с утра не видно, а о нем словно все забыли, будто и не было парня в бригаде…» Он поднялся и побрел от костра к деревне, где приветливо светились окошки обжитых уютных изб. Ему вдруг остро захотелось оказаться в одной из них, у горячей печки, за столом, рядом с отзывчивой женщиной.
Кусты слева затрещали, метнулась размытая сумраком человеческая фигура, и на тропе возник перед Борисом — легок на помине! — Семен Грачев. Денисков сразу понял: ничего хорошего появление этого парня ему не сулит. Он выжидательно остановился, спросил нейтрально:
— Ты, Семен?.. А я как раз думал, не случилось ли чего с тобой…
— А что может случиться с Семкой Грачевым! — раздался хриплый голос.
— Ну мало ли что…
— Это с некоторыми другими… паскудами счас кое-что… — Голос пьяного человека сорвался на злой шепот.
Грачев угрожающе набычился.
— Ты-ы, п-падла тюменская, башлыку настучал на меня?!
— Мне это ни к чему, — Борис еще надеялся избежать драки. — Стукачом никогда не был.
— Сначала к бабе моей… потом к башлыку… Сво-лочуга…
Грачев рванул рубаху на груди, отшвырнул ее клочья в сторону, стремительно бросился на Денискова. Борис все же не был готов к нападению — и сильный удар в живот отбросил его назад, он споткнулся о корневище на тропе и упал. Секундой спустя на него навалилась тяжелая туша противника. Бориса опалило горячим водочным перегаром и противным запахом липкого похмельного пота, жесткие пальцы поползли к его шее. Отшвырнув Грачева ударом ног, Борис вскочил. Он хотел прекратить бессмысленную возню: знал, что сломает полупьяного противника.
— Хватит, что ли? — сказал Денисков.
Но Грачев снова бросился на него и увесистым сосновым поленом нанес несколько беспощадных ударов. Он метил в голову, но вся сила удара пришлась на плечи и спину Бориса. Острая боль тысячами жал впилась в тело. Кожу словно натянули на металлическую терку поперек ее острого задира… Рассвирепев от жгучей боли, Денисков уже не управлял собой…
…Бригадир еще горевал по поводу разгрузки ледника и потерянного завтрашнего дня, когда к меркнущему костру, пошатываясь под ношей, вышел из темноты Борис Денисков. Александр, привыкший в жизни на реке ко всяким человеческим номерам, на этот раз недоуменно смотрел, как молодой рыбак свалил с плеч обмякшее тело Семена Грачева. Освободившись, Денисков почти рухнул на песок, прохрипел:
— Курнуть… дай.
Александр торопливо протянул папиросу. Парень сделал несколько жадных затяжек, потом кивнул на лежащего:
— Ты это, Саня, прибери… у меня уж сил нет.
— Да жив хоть он?.. — Бригадир склонился над лежащим.
…Ночью пришла морозилка Лосинского. Капитан причалил тихонько, без крикливого шума, с каким обычно швартовался у рыбацких станов, — не хотел старик будить утомленных мужиков, да и сам рассчитывал вздремнуть часика три-четыре до рассвета. Но чуткое ухо Валова еще издалека уловило рокот движущегося судна. И когда Лосинский сошел на песок, чтобы проверить, ладно ли матросик зачалился, перед ним из темноты возник бригадир.
— Будем грузить, — сообщил Валов.
— Прямо счас, что ли!
— А когда еще! Мне завтра день терять не с руки.
— Вообще-то верно. Счас время горячее, — старый капитан уважал Валова за хозяйственность. — Так ведь не готово, поди, у тебя?.. — Лосинский по привычке искал повод порезонерствовать.
— У меня всегда готово, — холодно отрубил Валов. — Открывай трюма.
Борис очнулся от тяжелого сна, потому что сосед слева неосторожно задел его по спине. Он застонал, приподнялся на локтях: в свете фонаря мужики в сарае натягивали негнущиеся от ночной волглости брезентовые робы. Аврал, понял Денисков, и взялся за одежду… Но услышал голос от двери:
— Ты, Борис, не ходи.
— Почему это?
— Сам знаешь…
Борис с раздражением подумал, что зря рассказал Валову про полено. Впрочем, поработать в полную силу для избитого тела было, пожалуй, даже полезно. Выходя из сарая, Борис с удовлетворением отметил бодрый храп Грачева.
К рассвету загрузили на самоходку всю добытую рыбу, взяли у Лосинского свежего льда, тару.
Матрос уже снял чалку с пня на береговом обрыве, капитан поднялся из машинного в ходовую рубку, когда на борт самоходки, словно вспомнив что-то, поспешно вскочил бригадир Валов.
— Знаешь что, Лосинский, возьми-ка с собой работничка одного, — попросил он.
— На кой он мне!
— Так он и нам, понимаешь, тоже ни к чему. Так возьмешь?..
— Сухой закон?.. — понимающе усмехнулся Лосинский.
— И это. И другое…
— Отвезу-у, — старик сделал щедрый жест. — И то правда, чтоб борт не продавил, грузить по пути заставлю. У меня, ведь сам знаешь, просто так и чирей не сядет, ха-ха-ха…
IV
Захотелось курить. Борис потянулся за сигаретами, но вспомнил про Лосинского. Осторожно одевшись, он бесшумно поднялся по ступенькам из кубрика, тихо притворил за собой двери, вышел на палубу. И сразу словно растворился в глухоте октябрьской ночи, потерял себя. Был тот час, когда все живое, теплокровное в природе спит или дремлет, когда миром правят одни лишь воздушные токи: незримые ветры, перегоняя громады воздушных масс, спешат до рассвета сформировать атмосферу грядущего дня. Денискову показалось, что он слышит, как глухо и сочно перемещаются над головой воздушные платформы, наполняя округу шорохами. Щеки то холодило льдистым дыханием Севера, то согревало нежным бегом юго-западного ветерка… Истекала ночь над обскими просторами. Была она растрепанная и неуравновешенная, глухая и непроглядная, готовилась произвести на утренний солнечный свет новый день. Каким-то он будет, каким?..
Борис закурил, поднял воротник куртки, осторожно, чтоб не свалиться за борт, прошел на нос катера, присел на подвернувшийся ящик. Некоторое время он сидел так бездумно, согреваясь теплом табачного дыма. А потом непрошено вернулись видения прошедшего лета… Деревенька Сатыга. Фельдшерский пункт, Рита Кречетова.
На другой день после отъезда Семена Грачева Борис вынужден был отправиться в медпункт. Ночью сгоряча он еще таскал вместе со всеми ящики с рыбой на самоходку Лосинского, но днем от малейшего прикосновения к спине, к плечам кожа вспыхивала нестерпимой жгучей болью, сама рубаха казалась орудием пыток, а натянуть через плечи неводной канат было совсем невмоготу — занозы стали нарывать. Валов, заметив это, прогнал Денискова в медпункт.
Пока шел от песка до деревни, направляясь к аккуратному домику медпункта, боль утихла. На редкость чистый день уродился в тот раз. Песок, если смотреть на него с крутизны материкового берега, горел насыщенно-оранжевым цветом. Сосновый лес невдалеке зеленел так сочно, как не бывает летом, как зеленеет он лишь зимой. Все краски этого дня жили на редкость яркой самостоятельной жизнью, не смешиваясь, не переходя в полутона, полуцвета. Контрастный был день. И этим именно он властвовал над человеком, заглушая все чувства и мысли, кроме ощущения и мысли о радости бытия, простого присутствия на земле… На этой земле, в этот день. Борис полностью подчинился такой власти и бездумно шагал по маленькой деревушке. Прошел мимо магазина, на крыльце сидела Тося Маркушина — дурашливо помахал ей рукой. Лайка лениво растянулась посреди дороги — наклонился, пощекотал ей загривок. Курица с выводком переходила путь — посвистал вдогонку подрастающему поколению. Поднялся на крыльцо медпункта, потянул на себя тяжелую дверь в сени, постучался в беленькую с крашеными стеклами дверцу: