— Я прошу тебя… прошу, Боря. Не надо так… не надо.
Он стоял посреди комнаты, в бинтах, без рубашки, растерянно уставясь на вздрагивающую худенькую спину девушки. Потом натянул рубаху, пошел к двери, но в последний момент передумал, вернулся к столу, осторожно обнял фельдшерицу, коснулся губами завитка волос на виске:
— Рит… — прошептал он, — ну, прости, ладно?.. Не обижайся…
Что-то в предутренней темноте сдвинулось. Воздух сразу похолодел и загустел, концентрируя в себе какую-то новую силу. Стало трудно дышать, и Денисков несколько раз поперхнулся табачным дымом, который тоже потерял мягкую летучесть. Вокруг все затихло, затаилось в предчувствии скорой перемены. Борис тоже замер в ожидании этой перемены, оторвавшись от воспоминаний.
Над головой послышался хрусткий шорох, потом все задвигалось в воздухе — и мощный снежный заряд ударил наискось на землю, на реку, на все живое и замерзающее… И скоро вся округа потерялась в снегопаде. Первый снег на Оби. Он явился неожиданно. Он шел и шел. Уже через несколько минут все вокруг растворилось в молочном шорохе. Потом ударил и первый серьезный заморозок. И жизнь вокруг приобрела предзимнюю бодрость и звучность.
V
В Колосово пришли вечером, в темноте. Сыпал мелкий колючий снежок. Пришвартовались под какой-то черной громадой, угрожающе нависшей над палубой самоходки. Было удивительно, как это Лосинский прицепился тут. Самоходку периодически поднимало на волне, было слышно, как с мокрым хрустом она трется о дерево.
Они прицепились к береговой паводковой эстакаде. Капитан сам наставил узкий длиннющий трап и с неожиданной для тучного тела ловкостью стал карабкаться вверх, куда-то в самое небо — трап стоял почти вертикально. Лосинский исчез там и долго не подавал никаких сигналов. Денисков ждал на палубе, придерживая скользкий, сразу отсыревший от снега трап. Ветер пробирал его сквозь хлипкую куртку, снежные иголки больно впивались в опущенные веки и озябшие губы. Было тревожно и бездомно на душе. Борис задумался и не заметил, как зашевелился трап, и обнаружил Лосинского лишь в последний момент, когда тот свалился на него, соскользнув по обледенелому трапу.
— Уф-ф, чуть в воду не съехал… Наказание, а не пристань. Того и гляди голову сломишь! — ворчал капитан, отряхивая штаны.
— Ну как? — спросил Денисков.
— Никак! — зло хрипанул Лосинский. — Никого нет. Ни одной живой души.
— А кого нужно-то?
— Начальника участка нет. Кладовщика нет. Бригадира нет. Пьют, сволочи! Я их знаю… Рогов пьет, Кузиванов хлещет… Валов…
— Ты ведь знаешь, Лосинский, Саша Вадов не пьет.
— Притворяется, вот и весь сказ… Не верю я в этих ангелочков! — капитан хлопнул дверью рубки.
Сверху на Оби послышался приглушенный расстоянием рокот дизеля. Минут через пять из-за поворота выполз луч прожектора приближающегося катера. Мохнатый луч нащупал самоходку, пополз вправо вверх, и в его свете Денисков смог рассмотреть эстакаду пристани: это был длинный ряж, высотой метров пять, срубленный из толстенных сосновых бревен. От старости и сырости бревна покрылись тиной и отсвечивали жирно и злобно. Сруб эстакады уходил в воду, может быть, еще метра на три-четыре. Весной самоходка пришвартовалась бы к верхней кромке эстакады, к ее настилу из толстых плах, а сейчас вынуждена притулиться далеко внизу.
Чужой катер шел к берегу, не снижая хода, и Борис подумал, что из капитанской рубки кого-то высматривают на пристани, не решаясь причалить. Катер вот-вот должен был положить руль влево и следовать дальше, но он не сворачивал, а на полном ходу влетел на отмель справа от пристани, сзади его настигла собственная волна, покатилась через машинный отсек до самой рубки — дизель захлебнулся, а может, капитан успел заглушить его в последний момент. «Лихачи!» — подумал с презрением Денисков.
Борис уже чувствовал усталость от затянувшегося путешествия, от бесцельной болтанки на тихоходной морозилке, от холода и ветра, от сырости, от сытого глубокомыслия Лосинского, своей инертности и безволия…
Денисков помнил, что в Колосове живет его первый бригадир Александр Валов. В самый разгар путины Александр уехал сюда, потому что его ждала местная бригада на Аганском стрежевом песке. Аганский песок в Средней Оби славился богатыми уловами ценной рыбы. Александр Валов, лучший бригадир Сургутского рыбозавода, работал на нем все последние годы. В начале путины он организовал бригаду в Саты-ге, на давно заброшенном песке, потом, когда дело там наладилось, передал ее Тверитину. Уезжая в Колосово, Валов звал с собой Декискова, но Борис тогда отказался. Теперь захотелось увидеть Александра, посидеть у него за семейным столом, поговорить о рыбалке, о жизни… Борис посмотрел на обледенелую лестницу, ведущую прямо в небо, и поежился, живо представив, как он карабкается по ней, а внизу жирно чернеет ледяная обская пропасть… Перспектива искупаться не радовала, и он решил визит к бригадиру отложить на утро.
Но скоро наверху захрустели чьи-то уверенные шаги, задрожал под движущейся тяжестью трап — и на палубу соскочил невысокий ловкий человек в ватнике и кепке. Денисков сразу признал в нем Валова, радостно протянул ему навстречу обе руки.
— Саня, ты, что ли?! — вскричал он, почти физически чувствуя необыкновенный прилив дружеского тепла. — А я только что о тебе думал, ха… Легок на помине.
— Я, брат, на все легок, — с ласковым смешком ответил Валов. — Когда пришли-то?
— Минут двадцать.
— Лосинский матерится, конечно?..
— А ты как думал?!
— Пускай его… — Валов махнул рукой. — Все равно сейчас грузить у нас некому. А рыбы у меня много.
— Все еще рыбачите?
— Налим идет, Борис. Налим здоровенный, так и прет! Жалко упускать. Мужики все испатесовались вусмерть, аха.
На голоса вылез из кубрика капитан. Против ожидания он не накинулся на Валова с обычной скучной руганью: Александра, судя по всему, он уважал, признавал за трезвого толкового человека и побаивался его.
— Что, Валов, — степенно обратился он, — загулял народец-то?..
— По такой погоде три тони сегодня завели, только что с песка приехали… Сам понимать должен, уморились мужики.
— Ну ладно тогда, коли так, — совсем отмяк Лосинский.
— Утром живехонько загрузим… Рыбы-то мно-ого. Налим здоровенный прет!
— Ну тогда спим до утра, — капитан зевнул и действительно отправился спать.
Борис и Александр закурили из одной пачки, постояли молча, будто заново приживаясь друг к другу. Первым молчание прервал Валов, он бросил папиросу за борт, сказал утверждающим голосом:
— Что, Борис, айда ко мне на ночлег. Поужинаем, поговорим за жизнь.
— Да я уж и сам хотел тебя искать.
— Вот и ладно.
Рыбак, как небольшой медведь, побежал на четвереньках по ледяному трапу в темное небо. Потом протянул руку неуклюжему товарищу, рывком поднял Денискова на помост. С эстакады пристани они еще карабкались метров пятьдесят по глинистому утору, наконец выбрались на деревенскую дорогу. Большое село размахнулось в основном справа на речном крутоярье. Там перемигивались яркими звездочками окон многочисленные дома, домики, домишки. Сквозь легкую снежную пелену слышался глуховатый, непременный для северных поселений постук электростанции. Ветер доносил кухонные запахи. В предзимней тоске выла какая-то заполошная собака — скорей всего неприкаянная дворняга. Прошла стороной какая-то компания — голоса погукали в белесой тьме и затихли.
— Погоди немного, — попросил Денисков и замер, словно переводя дыхание. Его остановило, захватило дух странное, неожиданное ощущение полета, которое усиливалось снежной круговертью, размытостью всех угадываемых очертаний. И далекий обский шум внизу казался эхом пролетающих мимо других миров. И налетевший ветер безбрежных пространств тревожно гудел вокруг, озаряя человеческое сознание предчувствиями грядущих перемен. И так вдруг защемило сердце… И Борис почувствовал, как много накопилось в его душе такого, что жаль оставлять, нельзя потерять, забыть, растратить попусту; что сам он богаче, чем думал раньше, что в жизни все не так просто, как считал раньше. И он почувствовал себя высоко и увидел вдали еще один человеческий крохотный мирок в десяток домишек… в одном из них тревожно горят три оконца, и там прислонилась к стеклу лбом девушка и смотрит во вселенную грустно и укоризненно.