– Хорошо, шеф. Тогда передайте нашему человеку на Тиберрии пароль.
– Какой?
– «Глаза и уши».
– «Глаза и уши»? Забавно. Передам. Если не забуду.
– Шеф, но…
– Шучу. Передам, конечно. Ну все, работай, Вилли. И помни, у Большой Земли нет друзей…
Старик прервался в своей манере, и Харднетт закончил фразу за него:
– …потому что они ей не нужны.
– Верно. Все, Вилли. Конец связи. И – удачи.
– Единое из многого!
Попрощавшись, Харднетт отключил связь. Гомер Симпсон, не самый примерный работник атомной станции города Спрингфилд, исчез. На экране повисло стандартное меню.
Выглянув из отсека, полковник обнаружил, что искать оператора спецсвязи не нужно. Тот стоял у двери.
– Заходи, – приказал ему Харднетт.
Связист зашел. Он был хмур и озабочен. Полковник отдал ему ключи от сейфа, ободряюще похлопал по плечу и с наигранной веселостью доложил:
– Пост сдал.
– Пост принял, – без особого энтузиазма отозвался парень и брезгливым движением скинул его руку с плеча.
– Что – обиделся? – прищурился Харднетт.
Связист, скривившись, мотнул головой:
– Нет, сэр.
– А чего тогда бычишься? В твоем положении не стоит бычиться. Глупо.
– Я, сэр, не бычусь.
Харднетт включил интуицию:
– Видать, кто-то уже шепнул, откуда я?
Парень не ответил, лишь хмыкнул. Но потому, как старательно избегал встречи глазами, стало понятно – шепнули. И тут уже не трудно было догадаться, что к чему. Случай был в некотором смысле типовой.
– Все с вами ясно, мой юный друг, – устало протянул полковник.
– Что вам ясно, сэр? – сквозь зубы спросил связист. Он перестал скрывать неприязнь. Пошел в открытую.
– А то и ясно, – ответил Харднетт, – что у тебя в башке идеалы светлые колобродят. Свобода, равенство и братство. Крэкс, фэкс и пэкс… Я угадал?
Парень промолчал.
– Ну, ничего, – по-отечески подбодрил его Харднетт, – по молодости оно даже полезно переболеть стремлением разрушить строй и победить отцов и дедов. Сам в свое время… Н-да!.. Крэкс, фэкс и пэкс. Мальчишеская идеалистическая дурь.
Парень слушал-слушал и не вытерпел:
– Вы, сэр, хотите сказать, что я молод и глуп?
– Я не хочу. Я говорю. Ты молод и глуп. А поэтому невдомек тебе, что братство отменяет равенство, а свобода – и то и другое. Ты глуп и молод.
Парень вспылил:
– А вы, сэр, тогда! А вы…
Он не находил нужного слова. Харднетт помог:
– Ты, наверное, хочешь сказать, что я палач?
Парень зыркнул, но промолчал.
– Хочешь – скажи, – разрешил полковник. – Чего уж там. Раз уж случилось обострение свободомыслия. Давай-давай. Стерплю.
Парень сжал зубы и поиграл желваками.
– Ну да, я – палач, – признал Харднетт. – Это очевидно. А что поделать? Кому-то, мой юный друг, нужно делать эту работу. Черную и неблагодарную. Ты ведь не хочешь. Или хочешь? Вижу, не хочешь. Приходится мне. И не думай, что мне это в радость. Я, между прочим, всегда мечтал врачом быть. Чтоб ты знал. Веришь?
Парень опять промолчал, а Харднетт продолжил мечтательным тоном:
– Можешь не верить, но я хотел бы быть врачом. Это такой кайф – больных пользовать. Днем больных пользовать, а по ночам… А по ночам, к примеру, возвышенные стихи писать о всяком разном. О всяком высоком. Причем по старинке писать – пером. Вот. Хочу.
– А для чего тогда в Чрезвычайную подались? – спросил парень, глядя на него исподлобья.
– Для того, мой юный друг, что кто-то должен защищать наше и наших.
Парень осуждающе покачал головой и спросил с вызовом:
– А кто это – «наши»?
– Для меня «наши» – земляне, – спокойно ответил Харднетт. – Земляне, а также те люди, которые стремятся стать землянами. Те, кто собрался плыть в нашем кильватере.
– А те, кто не хочет? Кто они?
– Никто. Для меня – никто.
– Отвратительно все это. Просто отвратительно…
– Что именно?
– Все! – Парень начал заводиться. – Абсолютно все, что вы творите. Ну, взять, допустим, ту же Прохту…
– Ну-ну, – усмехнулся полковник. – Возьми. Только не надорвись.
– Чего вы туда лезете?
Харднетт пожал плечами:
– Тут просто. Помогаем тем, кто объявил себя землянами.
– Но это же жалкая кучка! Большинство-то не хотят.
– И что?
– Пусть они между собой сначала разберутся.
– Это как?
– Ну как… Демократически. Как еще?
– Тот есть – голосованием? В смысле – массовым и свободным волеизъявлением?
Парень кивнул:
– Им самым.
– Забавные слова говоришь, – усмехнулся Харднетт. Посмотрел на паренька внимательней и вдруг спросил: – Сколько тебе?
– Зачем это вам? – напрягся связист.
– Сколько?
– Ну, двадцать четыре.
– Большой уже мальчик. Подружка есть?
– Нет.
– Нет?! – удивился Харднетт. Покачал изумленно головой и подмигнул: – Если у тебя нет подружки, значит, у кого-то их две… Ладно, не тушуйся. Будет когда-нибудь у тебя подружка. Обязательно будет. Или гей?
Парень вздрогнул и, отметая подобные подозрения, быстро сказал:
– Ну, допустим, будет у меня подружка. И что с того? При чем тут все это?
– При чем? А вот при чем. Будет у тебя подружка. И будешь ты ее любить. И она тебя будет любить. И дело до того дойдет, что однажды ты сделаешь ей предложение. А она возьмет и даст тебе свое согласие. Почему бы не дать? Такому-то красавцу да не дать? Глупо не дать. Да?
Парень по-прежнему недоумевал:
– Не пойму, сэр, к чему это вы?
– А к тому, – вздохнул Харднетт, – что однажды вы решите пожениться. Вы-то решите, а ее родители возьмут и скажут – нет. Скажут, что не пара ты ей. Скажут, рылом не вышел. Может такое случиться? Легко. Сплошь и рядом такое происходит. Подруга твоя, конечно, взбрыкнет – не без этого. Завизжит, что у вас-де любовь. Мать в ответ наорет на нее последними словами. Потом отцу: «Да она у нас под кого попало ложится!» Отец с дивана сползет и кулаком дочурке по лицу, чтоб не дурила. Вот так вот – кулаком и по лицу. И еще раз по лицу. И еще раз. Реализуя волю демократичного большинства – по лицу, по лицу, по лицу. В мясню! В кровь!.. Вот такая, понимаешь, любовь. Как говорится, нет повести печальнее на свете. Сечешь, о чем толкую?