Эта осада длилась до самого нашего прибытия в Лимассол, я боялась лишний раз высунуться в коридор, чтобы перебежать в каюту Вадика поболтать с друзьями без Николетты. Поэтому мы всегда договаривались о встрече, и они заходили за мной.
Мы как раз проделывали такой финт, когда, проходя мимо каюты Герцога, я знаком остановила своих друзей, и мы прислушались к разговору за дверью. Герцог, как и тогда, когда я впервые подслушала его, разговаривал с кем-то на немецком, и мы озадаченно переглянулись: на корабле он ни с кем не водил дружбу, кроме Анвуайе, конечно, но этот безумец на немецком не говорил. Мы стояли, затаив дыхание, и пытались понять по отдельным словам смысл разговора. До нас долетали имена: «донна Анна», «Катрин», «Вильям» – речь определенно шла о нас. И тут – а может, мне это почудилось? – до меня долетело имя «Ольга», оно прозвучало внезапно, и я уже хотела попробовать подсмотреть, но Вадик опередил меня и, смело повернув ручку двери, вошел в каюту. Вслед за ним вошли и мы с Катей. Герцог стоял около кресла, повернутого к нам спинкой, облокотившись на него правой рукой и поигрывая тростью в левой. Он, казалось, ждал нас и улыбался, разглядывая наши встревоженные и любопытные лица. Мы оглядели комнату: она была пуста.
– Итак, – сказал Герцог, словно разговаривая сам с собой, – я оказался прав, и мои любопытные друзья подслушивали за дверью, – предупредив наши протесты и оправдания, он продолжил: – Вы очень разочаровываете меня своим недоверием и подозрительностью, а ваше вторжение в каюту и вовсе представляется отсутствием всякой воспитанности. И чему я только учил вас все это время?
Он тяжело вздохнул.
– Нам показалось, что вы разговариваете с кем-то о нас, – попыталась оправдаться Катя. – Нам стало подозрительно, и мы лишь хотели убедиться…
– Мы ведь строим отношения на полном доверии, не так ли? Помните, в самом начале мы договорились, что вы доверяете мне, а я доверяю вам, вы исполняете строго все мои указания, а я возвращаю вас в Москву XXI века. Почему вдруг такое недоверие? Может, у меня привычка говорить с самим собой наедине?
Но Герцог лишь казался разгневанным и сердитым. В глубине его ничего не выражающих голубых глаз плескались лукавство и смех.
– Вы ведь вовсе не сердитесь на нас? – спросила я несмело, и мои друзья удивленно на меня уставились.
– В самом деле? – нахмурил он брови, и его глаза еще больше заискрились, но теперь я не была уверена, что там блестел смех, а не сарказм. – Вы так уверены, донна? Должен вам сказать, что вы разочаровали меня больше всех. Вы бы предпочли подслушать и подсмотреть, в то время как Вильям решил сыграть в открытую. Сколько еще раз вы стояли под моей дверью, пытаясь разобрать смысл разговора?
Я онемела, не понимая, как он мог узнать, что я не в первый раз слышала его разговоры, и уж тем более то, что я хотела подсмотреть, с кем он общается. Невольно начинаешь сомневаться, психолог ли он, как утверждает Вадик, или сам дьявол во плоти, как подозревает Катя.
– Ну, мы тогда пойдем, пожалуй? – тихонько поинтересовался Вадик.
– Да нет уж, – раздался голос из отвернутого от нас кресла, возле которого стоял Герцог, – тогда вам лучше остаться, чтобы раз и навсегда избавиться от подозрений.
Мы втроем машинально отступили назад от неожиданности. Из кресла поднялся человек, поразительно похожий на Герцога и вместе с тем разительно от него отличный. То есть все в них: рост, фигура, лицо – было идентичным, но волосы второго были светлыми, густыми, более короткими, уложенными в аккуратные кудри, а лицо, то ли благодаря тому, что волосы были светлыми, то ли просто потому, что этот человек был младше Герцога, казалось моложе. Морщины не были такими глубокими, а выражение лица не таким уставшим. Напротив, он был моложав, его губы улыбались, а не кривились в улыбке, а в темно-карих глазах так и светилась честность. Этот тип вызвал бы у меня симпатию, но в тот момент неожиданность его появления, поразительное сходство с Герцогом и, главное, насмешливая презрительность на лице нашего спутника, следившего за нашей реакцией, испугала нас.
– Зря ты им показался, – бросил ему Герцог, созерцая наш испуг, смешанный со ступором и недоумением. – Посмотри, как напугал. Они же, бедненькие, до второго пришествия не отойдут.