- «Речь идет не о деньгах и поездках, а о том, что вы бросили своих малолетних детей. Повесив их на шею бабушке, а сами болтаетесь по свету, вытягивая из родителей последние копейки. Они для тебя даже машину свою переоборудовали. Лежи доченька и балдей, мы тебе весь мир покажем. Что ты видела в своей жизни, кроме кур, да сельского быта с удобствами во дворе, а тут тебе даже зад подтереть не надо, все мамаша сделает».
-«Да как вы смеете, хам? Это меня муж с детьми бросил, вы пользуетесь моей беспомощностью. Я не желаю здесь больше оставаться, Мама несите меня в машину». Рыдая, кричала Вера.
-«Это ты, как смеешь? Чем ты отличаешься от своего мужа, когда дети при живых родителях растут сиротами. Жена - хранительница очага! А ты довела мужа, что он бросил тебя и своих детей. Не жалеть тебе себя надо, а призирать», - склонившись над кроватью и глядя в упор, в глаза сквозь зубы процедил я.
-«Да этому пьянице на мою Верочку молиться нужно было. Как сыр в масле катался. А за наши деньги вы не переживайте мы состоятельные люди, у нас богатые родственники», - вступилась за свою дочь мама. Отец и брат, стоявшие у двери, готовы были броситься на меня с кулаками:
«Таких лекарей мы еще не видели. Поехали дочка отсюда». Вера обхватила отца за шею, тот подхватил ее на руки и понес к машине. Все семейство кричало о деньгах и рыдая бросилось к выходу.
«В моих силах за неделю поставить тебя на ноги. Давай катайся на папиной шее, ты скоро его в могилу загонишь, если не поймешь, то о чем я пытаюсь тебе сказать. Ты сама должна принять решение, без твоих родичей, которых превратила в рабов»
Кричал я в захлопывающуюся дверь.
В наступившей тишине я посмотрел на консилиум врачей. У присутствующих были открыты рты и округленные, на выкат, глаза. Пожилой профессор в белом халате первый, пришедший в себя, сказал:
- «Слухи о ваших нетрадиционных методах лечения, мягко говоря, преувеличены. Я бы вам молодой человек даже свою собаку лечить не позволил. Потому что от такого хамства она бы вас загрызла. Вы бы хоть, словом поддержали измученную недугом женщину».
Услышав, как во дворе заглох двигатель автомобиля, я на полуслове перебил доктора:
- «Извините, группа поддержки три года вымогала из этих людей деньги, а я реально в течение недели могу поставить ее на ноги, но для этого нужно вывести ее из состояния обреченности. Посмотрите на свои часы. Ровно через пять минут они принесут ее сюда и будут просить о помощи. Вот тогда доктор вы услышите настоящее хамство с моей стороны, а это было так – предисловие».
Огромная, с пышным бюстом, с ярко накрашенными толстыми губами, в коротком не по размеру белом халате врачиха, успокаивая себя возмущенно, сказала:
- «Я не намерена больше терпеть это безобразие. Мне кажется коллеги, что здесь все ясно. Молодой человек выдает желаемое за действительное. В истории болезни этой женщины стоят росписи таких корифеев. Но и они ничего не смогли сделать. Я не задержусь здесь больше не одной минуты».
- «А я бы желал досмотреть спектакль до конца». Сказал пожилой доктор, уселся к столу, закинув ногу на ногу.
Ровно через пять минут, как я и обещал, вся родня вернулась в кабинет, принеся на руках больную.
- «Я прощаю вам хамство, если вы действительно сможете меня вылечить», - сказала она, устроившись на кушетке.
- «У меня будет одно условие, все это время ни с кем из родственников вы не должны видеться», - спокойным тоном сказал я.
- «Но вы же прекрасно понимаете, что я не смогу без мамы».
- «Сможешь. День, другой поваляетесь в собственных испражнениях, болезнь как рукой снимет. Если согласна на такие условия, пиши расписку, что по доброй воле согласна на все условия, готова терпеть любую боль и унижения».
Я взял папку положил на нее лист бумаги, ручку и протянул болящей. Она с сомнением и нескрываемым страхом посмотрела на маму, у которой по щекам катились слезы, взяла папку, написала то, о чем я просил, расслабилась, обреченно уставилась в потолок:
- «Я готова терпеть все что угодно, лишь бы встать на ноги».
- «Это другой разговор. Надеюсь, мы начинаем понимать друг друга. Первый сеанс психокоррекции окончен. Приготовьтесь к тому, что вам придется терпеть меня не только днем, но и ночью. Со всеми остальными я прощаюсь ровно на неделю, нет лучше на десять дней. Прошу вас мамаша, не закатывайте прощальных сцен, все эти дни молитесь искренне без слез Бога об исцелении дочери и самое главное не пытайтесь без моего ведома войти в кабинет». Оставив мать переодевать дочку, все вышли из кабинета.