«Вот тебе и домой часика на три», — подумал Иван Иванович.
Строкун встал из-за стола:
— Понесу генералу заготовку под ореховую фанеру, — постучал он себя ладошкой по груди. — А на твоей совести — Тюльпанова со всеми ее дружками.
Иван Иванович ожидал, что Строкун, прежде чем окончательно отпустить его, скажет что-то утешительное о Сане: мол, не суши себе голову, все будет хорошо, но тот промолчал, очевидно обдумывал, что скажет генералу.
Тюльпанова оказалась миниатюрной блондинкой с быстрыми карими глазами. На месте выбритых бровей — рисованные длинные шнурочки. Губы сочные, чувственные. Рот как у лягушки, большой. Рост — где-то в пределах ста пятидесяти сантиметров. Вся такая кругленькая, рельефная. Одним словом, «пикантная дама». Одевалась Тюльпанова дерзко, вызывающе, предпочитая желто-фиолетовые тона. Несмотря на все это, Алевтина Кузьминична чем-то сразу «взяла» Орача за душу. Такую приметишь издалека, будешь смотреть, пока она не поравняется с тобой, а потом обернешься и поглядишь вслед.
Она сидела забросив ногу за ногу. Вперилась в Ивана Ивановича презрительным взглядом. Орач молча рассматривал ее, еще не зная, как начать беседу. Строкун предупредил его: «Фрукт».
— И долго будем играть в гляделки? — не выдержала она паузы. — Задавайте свой вопрос: где я подцепила того сопляка?
— Вы о ком? О том, который стрелял? — Иван Иванович положил перед ней портрет бородатого Дорошенко. — Или о том, который сел на ваше место за рулем и протаранил шлагбаум? — Словно раскладывай пасьянс, он положил рядом с Дорошенко портрет Кузьмакова. — Хотя ни того, ни другого «сопляком» не назовешь.
Тюльпанова скривила губы:
— Можно было бы придумать что-нибудь и поинтереснее.
— Признаюсь, Алевтина Кузьминична, служба розыска — дело скучное, я бы даже сказал — нудное. Романтика — только в книгах и фильмах, а в жизни — самое забубенное дело. Вот и мы с вами начнем с простого: вы мне разложите по минутам весь свой вчерашний день и сегодняшний. Встала, пошла, встретилась. Что вы делали, что говорили... С теми, кого вы назовете, я встречусь, побеседую и сообщу вам, в чем ваши показания не совпадают. Итак, экономя свое и мое время...
— Если вы, как и ваш начальник, заранее решили, что я порядочная дрянь, то о чем нам с вами разговаривать! — На лице Тюльпановой презрение, губы выгнулись дугой.
— Я в своей жизни еще ни одну женщину не назвал «порядочной дрянью», это не из моего лексикона. А поговорим мы о том, что хорошо известно вам и непонятно нам, милиции. Итак, по порядку: день вчерашний.
— С кем спала и как — это тоже в подробностях? — нагло посмотрела на Ивана Ивановича.
Доводилось ему работать и с такими... Женщина — это и божество, и вдохновенье, помогающее нам совершать подвиги и толкающее на преступления. Но если женщина теряет то, что ее возвышает над мужчиной, опускается с пьедестала чистоты, то она летит в такую пропасть, куда даже самый грешный из мужчин страшится заглянуть.
Такие «фрукты» порой выводили Ивана Ивановича из себя и он терял самообладание
— Если вы имеете в виду последнее свидание с Пряниковым, когда он передал вам ключи от машины, то, думаю, интимные подробности можно опустить, за шесть лет вашего знакомства пропала острота первых впечатлений. Меня в основном интересуют факты: время и тема разговора, — жестко заметил он. — Итак — вчерашний день. В котором часу вы проснулись?
— На работе я появляюсь без четверти десять... Детей нет, заботами не обременена, так что люблю с утра понежиться в постели.
— Как так — «нет хлопот»? — Иван Иванович сделал удивленный вид. — А муж?
— Это вы о Саше? Если вам известно о Пряникове, то, наверняка, и о Тюльпанове. Только не притворяйтесь, вы не актер, вас выдают глаза. Когда говорите неправду — прячьте их.
Ивану Ивановичу стало не по себе от ее проницательности. «Чертова баба!» — молча выругал он Алевтину Кузьминичну.
— Пряников рассказывал... — признался Иван Иванович. — Такая необычная история... Что в ней правда, а что вымысел?
— Никакой вымысел здесь не поможет. Мне бы на третий день после свадьбы подать на развод... Но он, на вид такой могучий и сильный, вдруг заплакал. Я никогда не видела, чтобы так рыдал мужчина. И согласилась. Пожалела. Мы, бабы, — дуры. Жалость нам порой заменяет любовь. А Саша — большой ребенок, совершенно беззащитный в жизни. А потом подвернулся Пряников. Он меня вполне устраивал. Без лишних претензий, без этих дурацких требований: «Скажи, что ты меня любишь, что у тебя больше никого нет». Любовь — не подаяние, ее не вымаливают, а заслуживают. Если бы мой Тюльпанов был мужчиной, я бы пошла за него в огонь. Но судьба обидела его. В детство он попал под машину, два года пролежал в гипсе... Лет с пятнадцати все понял и начал накачивать себе мускулы. Сейчас более красивой фигуры, чем у него, не сыщешь во всей округе.