— Кстати, если не секрет, почему вы расстались с медициной?
Генералова, сидевшая в кресле, напряглась. Глаза — в прищур.
— У меня от вас нет секретов. Не было их и от Сани... А он так любит вас, у него такая вера в отца... Короче, мой уход из медицины был социальным протестом.
Иван Иванович от неожиданности даже крякнул, словно рубанул с плеча топором по сучкастой колоде, чуточку наискосок, чтобы острое лезвие не застряло в смолистой вязкости.
Екатерина Ильинична вновь повеселела.
— Надоело приспосабливаться. Для меня врач — это человек, самоотверженно преданный своему делу. А в мединститут набирали порой всякую бездарь: деточек-перекормышей. Такого и близко к врачеванию нельзя допускать. Учится едва-едва, а мы его тащим... Как же: у него — папа! Так пусть папа или дядя и поступают в институт вместо своего оболтуса. Я таким беспощадно ставила двойки. Ну и конфликтовала с деканом. Пыталась объясниться с ректором и секретарем парткома, но.... все ограничилось красивыми фразами. Видимо, чтобы избавиться от «неудобной» сотрудницы, мне предложили читать на курсах повышения квалификации. Согласилась. Думала: доведется иметь дело со взрослыми людьми, которые уже имеют представление об ответственности врача. Увы, и там равнодушных бездарей оказалось предостаточно. Но я ни разу не пошла против своей совести.
— А другие? — поинтересовался Иван Иванович, вспоминая, что по тому делу несколько человек были осуждены за систематическое вымогательство взяток, как было записано в обвинительном заключении.
Генералова пожала узкими плечами:
— Это определил суд...
— А вы хотя бы однажды воспротивились?
— Вас интересует, почему я не стала донкихотом в юбке? Не люблю быть посмешищем. Я на личном опыте убедилась, что систему всеобщего подкупа и задабривания, взаимных уступок и услуг мне не одолеть. И чтобы не стать белой вороной, приспособилась к местности. Есть такое явление в природе: мимикрия...
— И не хочется иногда после такой «мимикрии» отмыться? — спросил Иван Иванович.
Генералова одарила его грустным взглядом:
— С волками жить — по-волчьи выть.
— А восстать бы однажды. Не пробовали? Все — к черту! Вы же Ге-не-ра-лова! Жена академика!
— И что бы это дало? Стать во враждебную позу ко всему коллективу, с которым работаешь? Приходить в институт, словно лазутчик, проникший в осажденную крепость неприятеля?.. Ловить на себе подозрительные взгляды?.. Натыкаться повсюду на многозначительное молчание, вызванное твоим появлением? Иван Иванович, в такой обстановке можно не только взвыть, но и повеситься.
— А результат? — с укором спросил он.
— А-а... Вот вы о чем. — Она поняла его упрек по-своему. — Нет, Иван Иванович, не брала я взяток даже от интересных мужчин. Только следователю ничего не стала объяснять. Он же сразу зачислил меня в преступники. Ни о какой презумпции невиновности и речи не могло быть: «Подарки от таких-то и таких-то получали?» — «Получала. Только в моем понимании — это знак внимания влюбленного мужчины». А следователь: «Какая же вы любвеобильная!» И тычет список. Ничего не скажешь, постарался. Только все это ложь. Дарил мне кто-то из курсантов, к примеру, французские духи. Пятьдесят рублей флакончик. Я принимала, но при первом же удобном случае делала ответный подарок на такую же сумму. Но это следователя не интересовало.
— Он мог этого просто не знать, вы же отмолчались!
— А кто ему мешал узнать? Другие факты он собирал. Уложил, пронумеровал. И мне под нос тыкал: вот, мол, не отвертитесь, признавайтесь, пока не поздно, кайтесь в грехах.
Да, эти факты были на поверхности. Приходит Екатерина Ильинична на работу, сотрудницы ахают:
«Какие чудесные духи! А запах...»
«Подарок».
«Ах, Екатерина Ильинична, мужчины от вас без ума».
А вот ответный презент, конечно же, не афишировался. Это было тайной жены академика. Те же, кому она делала подарки, при встрече со следователем молчали. Казалось бы, женщина попала в беду. Твоя вина — косвенная. Так будь рыцарем! Нет же...
Мещанин прикрывает свою никчемность. А у Генераловой видимых причин для сплетен вокруг ее имени видимо-невидимо. Ходит в брюках — раз. (И это в сорок пять лет!) Гоняет сломя голову машину — два. Друг дома чуть ли не в домовую книгу вписан — три... Есть еще и «четыре», «пять», «десять»... Но самая главная «улика» — мужу за семьдесят, а она-то еще баба в соку...
Если тебя постоянно в чем-то подозревают и каждому ханже хочется заглянуть через замочную скважину в твою спальню, тут уж невольно озлобишься против мещанина.