Как бы там ни было, но те, кто получил презент от Генераловой, на беседе у следователя дружно отмалчивались. Почему? А потому, что подарок от такой женщины всегда причина для подозрения. «Чего это вдруг такая краля расщедрилась? Говоришь, ответный подарок? Знаем мы этих молодящихся матрон! Если так все бескорыстно, то почему ты сразу не сказал? А теперь, когда все вылезло наружу...»
Нет, пусть уж Генералова выкручивается сама. И на вопрос следователя отвечали:
«По части подарка? Было дело — флакон французских духов. Просил друга, привез из Москвы».
Об остальном — молчок. Не спрашивают, чего же высовываться?
А следователю хотелось на имени жены академика Генералова сделать себе карьеру. Не обязательно дело доводить до суда. Главное, чтобы о твоем служебном рвении стало известно начальству.
Может быть, в случае с Генераловой было и не так, просто молодому следователю не хватило опыта, умения проникнуть в суть факта. Но Генералова, в представлении Ивана Ивановича, выигрывала в этой истории. «Женщина с чувством собственного достоинства». Как она сказала? Уход из медицины — это форма протеста? Но кому адресован этот протест? Следователю, пытавшемуся сделать карьеру на громком деле? Тем, кто занимался махинациями на курсах повышения квалификации? Так Фемида уже рассудила праведных и грешных.
«Эх, Екатерина Ильинична! Вы же неглупая женщина... Должно же быть развито у вас чувство реальности!»
На душе Орача стало легче, исчез укор совести, который напоминал о себе с тех пор, как он, отозвавшись на просьбу сына, ходатайствовал за Генералову перед Строкуном.
«А Санька-то у меня все-таки молодцом!» — порадовался Иван Иванович.
И с этого момента напряженность между ним и Генераловой прошла.
— Иван Иванович, а вы знаете, как называлась моя кандидатская диссертация? — вдруг спросила Екатерина Ильинична.
— Понятия не имею.
— «Предродовая патология плода в случае материнской эклампсии».
— А что это такое: «эклампсия»? — поинтересовался Иван Иванович.
Он никак не мог представить себе эту резковатую в движениях изящную женщину оперирующим хирургом — в бахилах, в рыжеватом от дезинфекции халате, с плотной маской на лице...
— Тяжелый токсикоз при беременности, — пояснила Генералова. — Когда отказывают почки, теряется память, начинаются судороги. Чаще всего при этом плод гибнет. У меня описано тридцать девять случаев. Если хотите, это подвиг диссертанта. Случаи заболевания я собирала с первого курса. Весь Донбасс исколесила. Даже в Ворошиловградской области имела своих уведомителей. Звонят — и я мчусь. Вот тогда-то я и пристрастилась к быстрой езде. Понимаете: тут порою все решают мгновения. Надо успеть сделать патологоанатомическое исследование плода. А это почти всегда связано с нервно-психическим потрясением матери.
«Копаться в плоде неродившегося младенца...» — подумал Иван Иванович. Впрочем, и в его работе не однажды доводилось иметь дело с трупами, и с рассеченными, и с разложившимися.
— А какое-то практическое значение ваша кандидатская имела?
— Конечно! Вначале я ставила перед собою цель спасти мать. Как панацея — немедленное переливание крови. Потом оказалось, что своевременное переливание донорской крови спасает и ребенка. Тогда возникла проблема ранней диагностики эклампсии...
— Ну и что? — спросил Иван Иванович. Он невольно ждал каких-то убедительных фактов, каких-то внушительных цифр, которые бы свидетельствовали...
— А ничего, — ответила с безразличием женщина. — Я начала конфликтовать по разряду «не хочу приспосабливаться к подлости» и перешла на курсы повышения квалификации.
— Жаль, — посочувствовал ей Иван Иванович.
— А чего жалеть? — пожала плечами Генералова.
— Не завершено такое нужное дело... Вы ушли в кусты...
— В науке не бывает раз и навсегда решенных проблем, — возразила ему Генералова. — Я проторила тропу, по ней пошли другие. Эклампсия перестала быть смертельным недугом. А вообще, признаюсь, во мне очень остро развито чувство противления.
— Ну и что вы доказали, расставшись с медициной?
— По крайней мере, теперь мне не надо жить по принципу «применительно к подлости». Никто не заставляет меня делать то, против чего восстает моя совесть. На курсах, да и в мединституте, я должна была угождать каким-то оболтусам, вечно что-то с кем-то согласовывать. Те же учебные планы. Каждый год переписывай одно и то же... Даже нельзя одеться так, как хочется, надо, как все. А джинсы в студенческой аудитории — это удобно, но запрещено дурацким этикетом.