Лазня постоянно подчеркивал три детали: бородатый, спортивного вида и с модной черной сумкой. Это вызывало сомнение у Орача: «Наводит на цель или уводит в сторону?»
— Набиваю себе цену, — продолжал Лазня, — мол, спешу! А он свое: «Не обижу». Подъехали мы к магазину...
— В каком месте остановились? — перебил его Иван Иванович.
— На обочине, поближе к дверям. Там перед крылечком площадка... Правда, висит знак: «Стоянка запрещена». Но тут у магазина стоят кому не лень.
— Когда ты остановился на этом запрещенном, было много машин? — поинтересовался Иван Иванович.
Лазня с недоумением дернул левым плечом:
— Да что я их, считал! Может, были, может, не было... Я тогда думал о бутылке, которую Исусик унес с собою в черной сумке. Голова раскалывалась, как спелый арбуз, который грохнулся об асфальт.
— Ну и что же дальше?
— А ничего. Стою, жду. Исусик вынес в связке свои матрасы, положил их на заднее сидение и снова в магазин: «На минуточку». Я ему опять про занятость. Тогда он подобрел: «Пятерку накину. Но минут пятнадцать-двадцать придется подождать: крутятся возле директорши какие-то типы, а у меня дело деликатное, мне нужно с нею душа в душу, без свидетелей». Думаю: белоголовая стоит шесть семьдесят, на закуску трояк наличными, да еще пятерка за долготерпение. А на шахте за пятнадцать рублей надо вкалывать упряжку. Говорю: «Хромай на полусогнутых по рыхлому, обожду».
В лексиконе Лазни были жаргонные слова, которые употребляют в преступном мире. «Сидел!» — решил Иван Иванович. Это сняло напряжение, вызванное сомнениями: верить или не верить Лазне. Нет, он не поверит в сказочку о случайной встрече на переезде с бородатым парнем с черной модной сумкой в руках. Встреча была, но не случайная, а следовательно, не на переезде. Но об этом позже, в угрозыске, куда майор милиции Орач привезет говорливого подозреваемого. За годы службы Иван Иванович видел всяких, в том числе и разговорчивых, которые хотели бы, чтобы их словоохотливость приняли за откровенность.
— Сижу и злюсь на своего бородатенького, что-то задерживается он. И решил переложить его матрасы из машины в багажник. Уже открыл было его, — продолжал спокойнее свой рассказ Лазня, — как вдруг вижу: выходят из «Мебели» два спортсмена, близнецы моего, бородатые, в спортивных куртках. Один — налево, за магазин, второй — направо. Там навалом мебели в упаковке: «ширнетреб». Такую в помещение не заносят даже в непогоду, продают прямо на улице. Из дешевенькой, которую раскупают... Стою возле открытого багажника и размышляю: некуда мне эти чертовы матрасы сунуть, я же не выложил в гараже сумку для провианта. На старинный сундучок смахивает, из пропитанного какими-то смолами брезента. Такая даже сядешь — не мнется. Это Петенька мне ее удружил, мол, когда в посадку на пикничок — под харчи приспособишь. Стою, на себя и на весь мир зол: голова трещит, душа опохмелиться просит, а моего спортсмена все нет. Оставил бы мне бутылку, я б малость подлечился, а ты амурничай со своей директоршей, сколько хочешь, так нет же, никакого доверия, унес белоголовую с собою в черной сумке. И тут слышу — вопят: «Ограбили! Милиция! Где милиция?!» Я и дошурупал: из меня же ваньку сделали. Кто-то взял на прихват магазин и смылся. А я стоял под магазином у всех на виду, меня видели. Видели, как я привез одного из этих бородатых, в спортивной коричневатой куртке. Такая одежка, конечно, не примета. У нас как? Если уж что-то завезли в «Промтовары», к примеру, те же куртки, то непременно одного цвета и одного покроя. В любом магазине области — одно и то же. Но борода, куртка и черная сумка — это уже кое-что... И подумал тогда: «Подсекли тебя, Богдане, на крючок с красной тряпочкой, поманили белоголовой злодейкой с наклейкой, впутали в черное дело. А возьмут по такому — не отмоешься, так что рви когти, если можешь». Захлопнул багажник, за руль и — подальше от места происшествия. Со страху, оказывается, и багажник толком не закрыл. Обернулся, а крышка — дыбом. Попался бы в таком виде гаишникам, дыхнул бы на них вчерашним перегаром — и плакали бы мои права, плакали бы моя жена и мои дети... Мчусь и думаю: «Надо, Богдан, делать тебе чистое алиби. В шахту! Ты — в сутках». «Жигуленок» поставил возле дома, схватил старую каску, фуфайку, переоделся в робу, в которой обычно вожусь с машиной, и бегом на вентиляционный ствол, благо — рядом, метров триста. Стволовой знакомый. Говорю: «Срочно в шахту. Позвонили на квартиру, ребята отпалили, но породу не убирают, боятся: один из патронов не взорвался». Стволовой, сам в прошлом проходчик, сочувствует. Я его предупредил: «Надо было бы ехать в шахту еще в первую смену, но вчера мы крепенько поддали, голова с похмелья...» Стволовой мне всякие рецепты диктует, как избавиться от муторного чувства, а я ему свое: «Ты меня — не видел. Спускался я в первую, стало быть, не при тебе». Он, само собою, соглашается: зачем ему себя под кнут подставлять? За спуск людей по вентиляционному стволовых секут. Спустил он меня, я и рванул! От вентиляционного к людскому — как с горочки, все вниз. Мчусь, словно братья Знаменские. Поотдышался лишь на пересыпе. Надо было людям показаться и на участок позвонить. Это через коммутатор, на случай чего — телефонистка свидетельница. На участке трубку поднял Петя. Я и ему вкручиваю мозги: дескать, так и так, углядел на заезде три бесхозных вагона леса, постараюсь вырвать, отметьте мне первую и вторую смену. Заскочил к ребятам в забой — еще девять свидетелей. Трепанулся им о лесе, о том, что я в сутках, и — на-гора. По дороге физиономию натер угольной пылью. Выехал, зашел к девчонкам в табельную, извините, мол, за жетон. И узнаю, что моим жетоном уже интересовалась милиция. Ну, думаю, всё, загремел ты, Богдан Андреевич, под фанфары: доказывай теперь, что ты не верблюд, не слон и не крокодил. Только никто тебе такой справочки не выдаст, даже зооцирк, который гастролирует сейчас в городе. Помылся, оделся, а тут и вы явились.