«Да, с такими волчьими аппетитами у троих подростков и трех шахтерских зарплат мало...» — посочувствовал Иван Иванович женщине, вспоминая и свою дочку-подростка, которая тоже претендовала на «фирмовые» джинсы с заклепками и нашлепками. Он, правда, пока еще сопротивляется, но чувствует, что вот-вот капитулирует под натиском дочери, жены и свояченицы. Единственная надежда на то, что свояченица Марина сошьет «фирму» сама и нашлепки придумает, вышьет, вырежет, притачает; это и будет тот компромисс, на который вынужден будет пойти Иван Иванович, чтобы сохранить в семье шаткий мир «отцов и детей».
И вдруг Ивану Ивановичу вспомнилось такое: Богдан Андреевич утверждал, что шесть с половиной тысяч он накопил тайком от жены на новую машину. Орач не успел заглянуть в технический паспорт, недосуг было, но по всему чувствовалось, что машина в надежных руках, ее берегут и лелеют. По спидометру, она прошла всего лишь чуть больше семнадцати тысяч километров. Даже если Лазня, желая скрыть от дотошной жены пробег, прокручивал спидометр вспять, тоже много не наберется. Ну, тысяч двадцать пять — тридцать. Куда мог ездить Богдан Андреевич? С семьей в отпуск, на выходной — в лесок-посадку, на Азовское море. Свободных дней у горняка мало, нередко администрация под разными предлогами забирает и выходные. Саня рассказывал, что на том же четырнадцатом участке у рабочих «отобрали» за год семнадцать воскресений. Конечно, это запрещено всякими приказами министра и профсоюзов, но жизнь есть жизнь.
В пределах города и окрестностей катал Лазня и своего начальника участка, которого последний год обслуживал как личный водитель...
— Елизавета Фоминична, чем вас не устраивала машина? Я краем уха слышал, что вы собирались купить новую.
Хозяйка возмутилась:
— Кто это наговорил? Да мы же приобрели ее два года тому назад. Столько труда вложили!
Тогда Иван Иванович решил использовать свой «козырь»:
— Елизавета Фоминична, растолкуйте, пожалуйста. При осмотре вашей машины под ковриком на месте водителя были обнаружены деньги.
— Деньги? — удивилась она и тут же возмутилась: — Опять сотню зажал! Ну, я ему...
— Кабы сотня... Большие деньги, очень большие, — уточнил Иван Иванович.
— Когда... обнаружили? — с испугом, понижая голос до шепота, спросила она.
— Двадцать девятого апреля, в двадцать один час тридцать минут, — ответил Орач.
Было важно, чтобы Елизавета Фоминична не успела подобрать оправдательного ответа, если заранее не подготовлена. Иван Иванович старался задавать вопросы самого разного характера.
— Вы «Вечорку» выписываете?
Она не сразу поняла его вопрос, ее голова была занята другим.
— Выписываем... Там программа на неделю.
— А когда ее приносят?
Она пожала плечами.
Нас сопровождают в жизни привычные, поэтому часто неприметные блага, создающие ощущение удобства и комфорта. Мы даже не задумываемся об их природе и воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Но отбери у нас все это — воду в кране, теплый клозет, свет по первому щелчку выключателя, хлебный магазин под боком, газету в почтовом ящике — и мы сразу ощутим себя беспомощными, обделенными.
— Ну... наверное, после обеда, — неуверенно ответила хозяйка. — А что?
— Сейчас поясню. Только сперва еще один вопрос: когда сегодня ушел Богдан Андреевич?
— Да где-то... после десяти. С похмелья... Обычно он ездит в шахту в первую смену. Ему надо организовать работу на сутки. Три забоя, пятьдесят пять человек в бригаде. Всех обеспечь работой... А сегодня позвонил в нарядную, пробурчал: «Выйду во вторую — без меня за это время не сдохнут», — и вновь завалился спать. Это было в начале седьмого. Проснулся около десяти, достал из холодильника борщ. Напился-нажрался прямо через край и подался из дому: «Мотнусь по делу». Наверно, не следовало бы давать ключи от гаража, — корила себя Елизавета Фоминична.