— Мама! — закричала она отчаянно. — Замолчи! Замолчи! — Она подбежала к ней и давай трясти за плечи. Затем вдруг зарыдала. — Неужели ты ничего не понимаешь?!
Елизавета Фоминична убрала со своих плеч руки дочери, вытерла ладошкой ее слезы, катившиеся по щекам откалиброванными горошинами, и скорбно сказала:
— Раньше надо было, Валюша. Похоже, не уберегли мы своего папку, запутал его дядя Петя. — Она заботливо усадила дочку на диван. — Извините, — сказала Ивану Ивановичу. — Больше я вам ничего не скажу. Но знайте: деньги эти пряниковские, Богдан к ним не имеет никакого отношения. Мы с ним ни разу в жизни чужим не пользовались. Нас могли надувать, обирать, но мы — никого.
Иван Иванович вспомнил старую историю с больничными листами, о которой ему рассказывал сам Богдан Андреевич, и подумал, что заявление Елизаветы Фоминичны — ни разу-де в жизни чужим не пользовались — не такое уж правдивое. Иногда мы охотно прощаем себе мелкие прегрешения, не желая понимать, что река-то начинается с ручейков, а ручейки — с капели.
Обыск в квартире Лазни положительных результатов не дал. Но Иван Иванович на всякий случай изъял экземпляр «Вечорки» за 29 апреля. И во избежание недоразумений попросил хозяйку расписаться на газете, оформив это протоколом.
Бригада, работавшая в гараже у Лазни, оказалась более удачливой. Под ящиками с картошкой обнаружили целлофановый пакет, в котором было восемь с половиною тысяч рублей разными купюрами.
Эта находка окончательно поставила Ивана Ивановича в тупик. Если предположить, что деньги в машине под ковриком — доля за соучастие, то найденное в подвале под картошкой уж никак не могло быть частью украденного в мебельном магазине. У Лазни просто не хватало времени на то, чтобы домчаться до гаража, открыть его, спуститься в подвал, наглухо закрытый тяжелой оцинкованной лядой, запертой увесистым замком, засунуть деньги под ящики с картошкой, выбраться наружу, запереть гараж, вернуться на Карьер — 5 километров от шахты — оставить машину на площадке возле дома, переодеться в старую шахтерскую робу, добежать до вентиляционного ствола — а это за железнодорожным путепроводом, — уговорить стволового спустить его в шахту, проделать по шахте уже известный маршрут и в 20.30 быть в бане. (В 20.43 Иван Иванович подсел к Лазне на скамейку.)
Что-то непонятное стояло за всем этим: у Лазни в двух тайниках обнаружено пятнадцать тысяч рублей!
— А малокалиберную винтовку в гараже у Богдана Андреевича не нашли? — спросил Иван Иванович у старшего бригады, капитана Чувашева из следственного управления.
— Нет, не видели. Все осмотрели самым тщательным образом, в подвале — с применением металлоискателя. А что, должна быть?
— По крайней мере, жена сказала... Хозяин винтовки — начальник участка Пряников, заядлый стрелок по всем видимым целям.
— Не было никакой винтовки, — заверил следователь.
Иван Иванович вернулся к себе в управление. Бодрый, азартно веселый майор Крутояров «добивал» допросом измученного нервотрепкой сонного Богдана Андреевича.
— Что нового? — спросил своего подчиненного Иван Иванович.
— Богдан Андреевич обиделся на то, что ему в гараже надели наручники, и разговаривать с «дундуками», как он выразился, не желает.
Сидевший на стуле чуть поодаль от стола Лазня пробурчал:
— Я же вам, как отцу родному, — всю правду, а вы меня окольцевали, а потом еще ребят пригласили, мол, поглазейте на этот зверинец...
— Может, я и перестарался, — согласился с критикой Иван Иванович. — А что с фотороботом? — спросил он майора Крутоярова. Больше всего его тревожил Бородатый.
— Да что-то насочиняли мы с Богданом Андреевичем, — ответил тот. — Вот-вот принесут из фотолаборатории пробные отпечатки.
Ждать невмоготу. Иван Иванович готов был ринуться навстречу «запаздывающим», как ему казалось, событиям.
— Олег Савельевич, не в службу, а и дружбу, мотнитесь-ка в лабораторию. Не гора к Магомету, так Магомет — к горе.
Крутоярову, конечно же, хотелось похвалиться проделанной работой. Он поспешил выполнить приказ старшего.
Иван Иванович остался с Лазней вдвоем.
— Что вы из человека воду варите? — пробурчал задержанный.
— Не мы же с майором Крутояровым заварили кашу с мебельным, — возразил Иван Иванович. — Каша подзагустела, вот и приходится добывать воду из артезианских глубин человеческих душ.