В один из дождливых дней, виной ли тому невнимательность самой Евгении или это все же происки судьбы, знает то только Всевышний, Ларина накануне очередного полнолуния, когда Лукиново буквально вымирало, умудрилась, спускаясь с чердака своего домишки, сковырнуться с лестницы, на первый взгляд совершенно прочной. Короче, на крышу -то она поднялась без проблем, полдня занималась уборкой, перебирала хлам, занимавший пол чердака и оставшийся от прежних хозяев. Чего тут только не было: старые выцветшие платья фасоном и покроем определенно относящиеся к временам «царя Гороха»; широкополые шляпы с поеденными молью перьями, высокие кожаные ботинки на шнуровке, зимние накидки и капоры, подборка газет и журналов медицинской тематики, да и много чего еще, что Евгения, определенно, хранить бы не стала. Потому, задумавшись, как избавиться от всего этого богатства, нужного лишь гоголевскому Плюшкину, она со свистом пролетела мимо одной из ступеней, едва не растянувшись на шпагат. Взвизгнула от боли и отпустила злосчастную лестницу. Как оказалось зря…
Падать оказалось невысоко, но приземление было достаточно жестким: нога подвернулась, неестественно выгнувшись в суставе, и улицу огласил женский крик.
Надрывный женский вой, оторвавший от научных изысканий сидевших в подвале клиники местных эскулапов и показавшийся воем пожарной сирены, было слышно наверное на другом конце села. Работники иглы и скальпеля дружно переглянулись и наперегонки, толкаясь локтями полезли вон из подвала.
Свою пару в Евгении Викторовне местный «Авиценна» — Осип Никифорович, почуял сразу, едва она приехала в поселок и следил за ней исподволь глазами побитой собаки, не решаясь встревать в жизнь женщины, носящей траур. Попытки обуздать собственного волка, самому фельдшеру казались смешными, но недавно справленное пятидесятилетие обязывало к стойкости и жесткому самоконтролю. Он смотрел ей вслед, путался в мыслях, временами становился рассеянным и обходил по широкой дуге. Эти его потуги вызывали смешки и подколы соседа и коллеги Никифора Осипыча, и с каждым днем становились лишь злее и изощреннее, а страдания Осипа Никифоровича все явственнее. И вот теперь, услышав голос своей пары, весь его самоконтроль рушился псу под хвост. Поэтому, недолго думая, он послал своего ироничного коллегу далеко по всем известному адресу и ринулся через улицу, теряя в грязи тапки, на помощь своей женщине.
— Евочка, душа моя, что случилось? — Осип удивленно лицезрел сидящую в луже Евгению Викторовну.
— Гнилая лестница случилась, Осип, руку подай. И не смотри так растерянно… или бабу полуголую не видел? — Евгения рывком поправила задравшуюся до самой талии юбку, поморщилась болезненно сжимая челюсти. Нога ныла. Естественно оказаться в столь плачевном состоянии: в луже, с мокрым задом, задравшейся юбкой и вывихнутой лодыжкой, которая простреливала сейчас до самого сердца, да ещё и при потенциальном женихе, не являлось верхом мечтаний Евгении Лариной. Но рвать волосы и посыпать голову пеплом она не собиралась — не трепетная фиалка.
Краска смущения поползла по щекам, залила уши и шею фельдшера, вызывая понимающий смешок у Евгении и еще большее смущение Осипа. Он ощущал себя пятнадцатилетним мальчишкой, увидевшим обнаженные женские ноги.
Отметив свой пятидесятилетний юбилей и уже отчаявшись найти истинную, судьбой и богом предназначенную пару, он как-то смирился с положением холостяка, женатого на работе. А вот теперь, когда пара оказалась в пределах вытянутой руки, не знал с какого боку подступиться к этой властной женщине.
— Да как тебя угораздило? — кружил, подобно пчеле вокруг цветка.
— Просто, бац и все! — изобразила падение Ларина, с размаху опускаясь на скамью у крыльца. Раздался треск и неудачное утро ознаменовалось еще более эпичным приземлением женщины под ее громкий хохот.
Осип Никифорович лишь хватал по-рыбьи воздух не в силах произнести не звука. Произошедшее вызывало желание безудержно заржать, и он это пузырящееся и клокочущее в груди желание всеми силами сдерживал, не позволяя вырваться наружу. К тому же, смеяться над собственной парой, хоть и потенциальной, фельдшер считал верхом глупости. Как бы потом это ржание не аукнулось во всей красе.
— Осип Никифорыч, может нам лучше пациентку в клинику доставить? — поинтересовался от калитки Никифор Осипыч, с интересом наблюдая за развернувшейся сценой.