— А давайте, — Евгения насмешливо вытянула ладошку, словно ожидая поцелуя, и снова поморщилась. Нога дергала очень уж сильно.
Уши Осипа вновь полыхнули красным, но он галантно склонился над рукой женщины:
— Позвольте вас проводить, юная леди, — клюнул костяшки пальцев сухими губами и с наслаждением втянул носом запах женщины. В груди разлилось тепло и заворочался, заскребся внутри волк, требуя пометить пару. Глаза сверкнули золотом. Осип развернулся к калитке: — Ну что смотришь, Никифор, помоги.
****
Через три дня, только отошедший от оборота Вадим, бледный и осунувшийся (прошло полгода, но во время обращения он ощущал дискомфорт) привел мать на осмотр. На его взгляд, нога ее была в норме — скачет резвой ланью — и судя по тому, что мать с утра копала огород под картошку, это было действительно так. Но Осип Никифорович был неумолим. В резкой форме потребовал пациентку на осмотр, и Ларин не смог его убедить в отсутствии в том необходимости, а подставлять матушку, на каждом шагу нарушающую режим, предписанный сердобольным эскулапом, считал подлостью и низостью. Поэтому с утра, застукав мать за столь неблаговидным делом, как работа в огороде, пообещал стукануть ее новому хахалю, на что в ответ получил затрещину, а после ее обещания подсыпать мору в его суп, лишь обречанно вздохнул и по-рыцарски предложил локоток для сопровождения.
— Евочка, у меня к Вам выгодное предложение, — вкрадчиво протянул Осип, глядя вслед выходящим из процедурного кабинета Вадику и Миру.
— Это какое же? — пациентка приподняла одну бровь, удобнее располагаясь на кушетке и приготовившись внимать этому старому прохиндею.
— Матримониальное, Евочка… мы с вами уже не молоды. А жизни осталось — годков по пальцам пересчитать. Вот я и подумал, а не создать ли нам ячейку общества? — покрасневший до корней волос Осип Никифорыч начал заикаться. Он свое предложение обдумывал все последние дни, даже в волчьей форме. Сейчас же смущенно блеял, как подросток и нервно теребил эластичный бинт на ноге своей пары.
Из-за двери послышался захлебывающийся, давящийся звук, будто там кто-то захлебнулся водой. Осип нахмурился и как-то по звериному зарычал.
Евгения хмыкнула. Этот великовозрастный кавалер так естественно смущался, что желание помучить его, чтобы подольше насладиться его робостью, смущением и почти детской непосредственностью, на удивление сохранившейся в таком почтенном возрасте, было непреодолимо.
— Как вы правильно заметили, дорогой Осип Никифорыч, мы не молоды. А что же мы с Вами делать будем, вступив в эту самую ячейку? В шахматы я играть не умею, подкидного дурака — тоже, — Евгения захлопала ресницами.
Бульканье переходящее в пузырящийся смех за дверью стало громче.
Фельдшер нахмурился. Кто же придумал эти тонкие перегородки? Даже в тайне сохранить ничего не возможно. Ларина смотрела на него широко распахнутыми глазами с наивно кукольным выражением на лице.
— Так старый жеребец борозды не испортит, — поглаживая пальцами тыльную сторону кисти, проворковал Осип.
— Ага, — не осталась в долгу Ларина, — но и глубоко не вспашет. Старый жеребец на борозде сдохнет, дорогой вы мой! — Евгения успокаивающе похлопала сконфуженного отповедью ухажера по руке и поднялась с кушетки. — До свидания, Осип Никифорыч.
Бульканье за дверью превратилось в громовой хохот и стало быстро удаляться. Евгения улыбнулась, покачала головой: «мальчишки!» и покинула процедурный кабинет.
Осип ей нравился, но как он сам же правильно заметил — возраст уже не тот…
****
В своем собственном аду Осип продержался еще месяц. С наступлением лета, травмоопасность в стае Волколаков возросла — на школьные каникулы вышел неугомонный молодняк, взрослое население потянулось на отдых на юга. Боясь окончательно упустить шанс создать пару со своей «волчицей» (Евгения так и ни разу не испытала оборота за всю жизнь), а страх, что найдется кто-то, кто уведет ее из-под носа, заставлял действовать напористо. Короче, Осип Никифорович выбрал самый большой и спелый арбуз на своей бахче, оделся в парадное — костюм и галстук — и отправился реализовывать свой «последний шанс».
Евгения Викторовна была дома, и открыла дверь, удивленно глядя на нежданного раннего гостя. Казалось бы вот, сейчас, вручай «магарыч», делай предложение: «Евочка, выходи за меня! Ты ж моя пара!» и целуй в сахарные уста, что Осип и сделал со всем тщанием и замер, глядя вдруг кроликом в глаза своей женщине, ожидая ну хотя бы узнавания, понимания… Ан, нет… в доме Лариной раздался жуткий грохот, за порог пробкой выскочил незадачливый жених, вслед за ним в пыль шмякнулся и развалился на части полосатый «магарыч», а громко захлопнувшаяся дверь поставила жирную точку на матримониальных планах лукиновского фельдшера.