— А теперь еще одну, — сказала Ки, — песню девушки, тоскующей по любимому.
— Хватит, — сказал капитан, — у нас уже нет времени. У нас срочное задание. Потом допоете.
Но Ки запела. Это была грустная песня. Девушка, проводив своего возлюбленного в армию, грустит и плачет, чувствуя, что он не вернется с войны. Солдаты стояли оцепеневшие, так подействовали на них и сама песня, и искренность ее исполнения, будто певица любит каждого из них и скорбит об их незавидной участи.
Капитан понял опасность и приказал немедленно очистить площадку.
Солдаты зароптали.
— Пусть еще споет, господин капитан, — стали они просить офицера, — когда еще услышим такое.
— А может, кто-нибудь вообще ничего и никогда не услышит, — мрачно проговорил угрюмый полицейский.
Капитан разрешил спеть последнюю песню, пообещав завтра в это время устроить новый концерт.
Ки допела песню, и полицейские стали строиться. Офицеры отдавали приказание поторопиться. Парни, забрав инструменты, направились через дорогу к ресторанчику, а Ки подошла к офицерам и стала благодарить их за внимание.
— Вот и хорошо, — недовольно проворчал капитан, — а теперь уходите. Солдаты будут получать боевое задание, вам здесь делать нечего.
— А вы не в Каньлай отправляетесь, господин капитан? — задала вопрос Ки.
— Это вам знать не положено. Уходите.
— В Каньлай! В Каньлай! — крикнул угрюмый полицейский. — Там мы повеселимся! Уж там повеселимся, — и он захохотал безумным смехом. — Ох, повеселимся! — кричал он. — Я же тебя знаю, Ки. Твоих родителей убьем или зажарим. Вот повеселимся!
— Убрать этого ублюдка! — крикнул капитан офицерам.
Но «убрать» они уже не успели. Ки выхватила из сумочки мину, какие американцы применяют для расчистки лесных завалов, и сорвала предохранитель…
Карательная акция не состоялась…
Пройдет несколько лет, и во Вьетнаме появятся школы, пионерские отряды, кооперативы имени Фыонг Тхи Ки. Ее имя будет присвоено и общине Каньлай, которую она спасла от гибели.
Три дня спустя вооруженный отряд Ле Ван Киета, разгромив две сайгонские роты, покинул общину. Вместе с вооруженным отрядом в джунгли ушел и секретарь подпольного партийного комитета.
Вернувшись на свою базу, секретарь парткома узнал, что части генерала Ле Ханя, развивая наступление, вышли к крупным военным базам США в провинциях Тэйнинь и Шонгбе, нанеся по ним удар с ходу. Было уничтожено семь самолетов, четыре вертолета, три бронетранспортера и восемь тяжелых орудий. Американцы потеряли только убитыми 37 солдат.
А в Париже американская делегация продолжала настаивать на обсуждении вопроса о взаимном отводе войск, делая вид, что она чуть ли не идет на уступки своим противникам.
В Америке назревал взрыв невиданного недовольства. С ощущением его приближения газета «Глоб энд мэйл» писала: «Вряд ли сейчас время для проявления цинизма. У США нет другого выбора, кроме серьезного рассмотрения предложений коммунистов. Отклонение их будет расценено и врагами и друзьями как продолжение глубоко порочной политики, проводимой сменявшими друг друга администрациями США. Правительство должно хоть раз быть честным. Оно должно вести переговоры с позиции доброй воли, отложив в сторону ложь и манипуляции».
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
— Мы слишком долго молчали. Теперь настала пора действовать, настала пора потребовать, чтобы американские войска были выведены из Вьетнама!
Оратор опустил рупор, разносивший его голос далеко по улицам, и посмотрел на огромную толпу, собравшуюся на этот митинг. В первом ряду он заметил нескольких человек со значками ветеранов вьетнамской войны на лацканах демисезонных пальто и подумал: «Значит, не один я протер глаза, запорошенные пылью вьетнамской войны». Кто-то из этих парней, заметив его взгляд, поднял в приветствии руку. Он улыбнулся в ответ и снова приставил рупор к самым губам.
— Да, — начал он, почувствовав поддержку ветеранов, — мы действительно слишком долго молчали. Это говорю вам я, Ричард Стрейтон, бывший лейтенант дивизии «Америкэл», которая запятнала себя во Вьетнаме самыми кровавыми акциями. На ее знамени — кровь общины Сонгми, население которой было уничтожено до последнего человека. Я не был в Сонгми, к тому времени я уже отвоевался, — показал он на пустой левый рукав, — но это не умаляет моей вины перед вьетнамцами. Я постараюсь здесь, в Америке, сделать все, что в моих силах, для прекращения грязной и позорной войны.
Стрейтон снова опустил рупор, потом, зажав его между ног, вытащил из кармана легкого пальто платок и вытер лицо.