— Мне потребовалось три года, чтобы ее заполучить.
Мать оживала в его рассказах. Он рассказывал, как она танцевала в кухне, как закидывала голову при смехе, демонстрируя зубы. Как бурно проявляла свои чувства. Как чувствительна была к смене времен года и взглядам людей. Она всегда балансировала на грани безумия и здравого смысла. Но сложнее всего было весной, когда все стояло в цвету и яркое солнце резало глаза. К несчастью, дочка родилась у них именно весной, когда птицы по ночам не давали спать. Хрупкая психика матери не выдержала. Жизнь истекала из нее, как истекает кровь из рожениц. Физически с ней было все в порядке, но у нее не было сил жить. Все произошло очень быстро.
— Твое рождение стало для нее гвоздем в гроб.
Лив сидит перед костром и мечтает сбежать далеко-далеко. Но рука отца сжимает ее крепче, чем тиски зимы. Он пьет самогон без остановки. Костер догорел, но он не в состоянии подняться. Ее подмывает оставить его там, на холоде, пробирающем до костей, дать ему заснуть и замерзнуть насмерть.
Она возвращается в дом и ставит кофе, радуясь теплу и тишине. Утро закончилось, но сумрачный свет не спешит уходить. Она зажимает кусок сахара между зубов и пьет кофе из блюдечка, глядя во двор, где в снегу сидит отец. В деревне напиться и замерзнуть насмерть обычное дело. Никто ничего не заподозрит. Бедная девочка, скажут люди, лишилась и отца, и матери. Кто о ней теперь позаботится?
Не успевает она допить первую чашку кофе, как ее охватывает страх. Она не может вынести одиночества. Внутри все сжимается, не дает вздохнуть.
Хватает санки и бросается к рябине. Отец лежит, завернувшись в шкуру, ботинками в потухшем костре. В бороде и устах застыли льдинки, но признаков обморожения нет. Переваливает его на санки, вздымая облако золы, и тащит в дом. Он только раз приоткрывает глаза, когда лежит в ванной. Протягивает руку к ее волосам и смотрит на нее нежностью. Называет именем матери. Так он делает только, когда напьется. Принимает ее за свою жену.
Они разделились: Симон с Фелисией проверят южную часть деревни по пути к ферме Мудигов. Сама она взяла на себя северную.
Уже стемнело, фонарик слабо освещал тропинку, ведущую к озеру. Тропинку затянуло тонким ледком, и приходилось идти осторожно, чтобы не поскользнуться на выступающих корнях. Слышно было, как вода в озере бурлит между льдин. Ощущение радости прошло, сменившись тревогой.
Видар оставил следы. Она узнала рисунок грубых подошв. Точно такими же пестрела глина во дворе. Ему нравилось обхаживать свои владения, а заодно проверять, чем занимаются деревенские. Каждый день он уходил в лес, чтобы вернуться с подробным отчетом об увиденном. Ничто не ускользало от его внимания. Эти места он знал как свои пять пальцев. Просто немыслимо, что отец мог заблудиться в лесу.
Среди деревьев показались очертания дома, в окнах горел слабый свет. Лив выключила фонарик и остановилась под елкой. Забыла уже, когда в последний раз стучалась в дверь к соседям. Между ней и деревенскими, в отличие от отца, не было никакой застарелой вражды или неприязни. Но в их семье были заведены неписаные правила, которые она не осмеливалась нарушать. Видар часто повторял, что в роду Бьёрнлундов принято держаться подальше от людей. «Одиночество у нас в крови, — говорил он, когда зима заваливала снегом деревню, и все погружалось в молчание. — Мы как волки». Он никогда не объяснял, почему соседей надо сторониться, и Лив просто привыкла к этому.
И вот теперь она подходила к соседскому дому. В воздухе пахло березовыми поленьями. Сороки трещали в ветвях, словно на базар собрались. После долгих колебаний подняла руку и постучала в дверь. Но стоило ей заслышать шаги за дверью, как она бросилась назад в лес и скрылась среди деревьев.
Потом она сделала вторую попытку.
Серудия Гуннарссон с каждым годом все больше походила на птицу. Голова криво сидела на непомерно длинной шее, дряблая кожа болталась под подбородком.
— Кто там?
— Это я, Лив Бьёрнлунд.
— Дочка Видара? А ты что стоишь в темноте? Выходи на свет, чтоб я могла тебя увидеть.
Лив с трудом заставила себя подойти ближе. Дрожащим голосом она сообщила причину визита. Старуха, прищурив глаза, читала по губам, наверное, уже не доверяла своему слуху.
— Я видела Видара утром, — сказала она. — Судя по всему, он направлялся к болоту. И очень спешил.
— А во сколько, не помните?