Съехав на обочину, Лив развернулась и поехала обратно в Одесмарк, полная решимости.
— Когда мы приедем домой, я хочу, чтобы ты собрал вещи.
— Зачем? Куда мы едем?
— Прочь отсюда. Навсегда.
Лив зажгла трубку. Из черного окна на нее смотрело ее отражение. Времени у них предостаточно. Лиам не станет звонить в полицию — ему есть что терять. Она подумала о Йонни в тюрьме, но тут же отмахнулась от жалостливых мыслей о нем. Свобода требует кровавых жертв, сказала она себе, выпуская дым изо рта.
Дом сотрясался от метаний Симона на втором этаже. Он выдвигал ящики, хлопал дверцами шкафа, спускал воду в туалете — и никак не спускался.
— Ты собрал вещи? — крикнула она.
— Я никуда не поеду.
— У тебя нет выбора. Раз я сказала собирать вещи, значит, ты собираешь вещи.
По тону ее голоса он понял, что мать настроена серьезно, и спустился вниз. Волосы были все еще влажными от дождя. Одет он был в пижамные штаны, всем своим видом демонстрируя, что никуда не поедет. Уставился на ее сумку на столе. Она взяла только самое необходимое. Одежду на смену, и все. Больше ничего с собой не возьмет.
— Ночь на дворе. Мы что, не можем подождать до утра?
— У нас нет времени.
— С чего это такая спешка?
Его длинная тень тянулась через комнату, накрывая ее с головой. Лив поняла, что боится его — боится собственного сына. Он весь вибрировал от напряжения. Она показала на стул, на спинку которого была наброшена ее куртка. Синяя ткань тускло мерцала в свете лампы.
— Сядь, — скомандовала она.
Симон неохотно сел, оперся локтями о колени и запустил руки в волосы, словно намереваясь выдрать их с корнями. Под всеми этими мускулами она по-прежнему видела маленького мальчика. Это все еще был ее мальчик с дрожащими губами и всхлипами в голосе.
— Не понимаю, зачем нам куда-то ехать. Мы свободны, мама. Дедушки больше нет.
— Надень куртку.
— Что?
— Куртку, которая висит на спинке стула, надень ее.
Он поднял голову и посмотрел на нее белыми от страха глазами. Медленно, не отводя взгляда, взял куртку и сунул руки в рукава. Куртка была ему мала. Ткань натянулась на плечах, рукава едва доставали до запястья. Дыхание короткое, прерывистое.
— Довольна?
Она покачала головой.
— Я хочу знать, что ты делал в моей куртке в то утро, когда застрелили отца.
Он закрыл лицо руками и долго молчал, собираясь с силами, чтобы начать.
НОЧЬ НА 2 МАЯ
Старческие руки вырывают его из сна. Настойчивые, сдирают с него одеяло. В комнате темно, слышно только дыхание деда. Пгаза не сразу привыкают к темноте, но постепенно он начинает различать морщинистое лицо.
— Что случилось, дедушка?
— Вставай, парень! Надо спешить.
У деда с собой ружье, и он невольно вздрагивает. Решил было, что дед помешался и хочет его застрелить. Собрался позвать маму, но дед, словно прочитав его мысли, зажимает ему рот. От скрюченных пальцев пахнет порохом.
— Волки рыскают снаружи. Надо преподать им урок.
— Ночь на дворе.
— Солнце скоро поднимется. Пошли!
Дед протягивает ему ружье. Старческие пальцы не в состоянии удержать оружие, не говоря уже о том, чтобы стрелять. Вот почему дед разбудил его в такую рань — чтобы сделать палачом. Ему хочется протестовать, но что-то в голосе деда заставляет повиноваться. Голос больше не визгливый, а спокойный и решительный, наверное, жажда крови оказывает такой эффект. Старик посматривает в окно из-за занавески, пока он одевается, дыхание со свистом вырывается из легких.
По лестнице дед спускается первым. Ступеньки поскрипывают, старческие кости хрустят. Они состарились вместе — дом и дед, их лучшие годы давно позади.
В прихожей завязывает шнурки сначала себе, потом деду. Тянет время, притворяясь, что не может найти шапку. Снаружи их ждут ветер, холод и темнота. Решает надеть мамину куртку — она самая теплая. Дед теряет терпение и подгоняет его, как непослушную скотину.
Ледяной ветер обжигает лицо. На востоке небо начинает розоветь, но до рассвета еще далеко. Дед показывает на озеро.
— Ты бери восточную сторону, а я — западную. Встретимся на болоте.
Он нежно поглаживает ствол ружья.
— Если что, долго не раздумывай. Стреляй на поражение.
Им было не впервой разделяться, дед считал это лучшей стратегией охоты. Пригибаясь от сильного ветра, он идет по лесу и напрягает слух, выискивая подозрительные звуки. Но все, что он слышит, — это шорох деревьев и поскуливание собаки, которую они оставили дома. Дед раньше никогда не оставлял Райю, видимо, он действительно верит, что где-то бродит волк, способный разорвать собаку в клочки. Бросает взгляд на мамино окно. Белые занавески едва заметно колышутся на сквозняке, а может, ему это кажется. Он знает, что мать всегда спит лицом к двери с ножом под матрасом. Ее тайны постоянно преследуют его.