сочной. Да, но я съела только один кусочек, чтобы не лишать мисс Блейнт значительной части твоего дара.
— А как прошёл пикник с Роки? Ты вернулась раньше, чем обычно. — г оворю я, не скрывая любопытства.
Дженис одаривает меня мрачным взглядом.
— Меня всю искусали комары. Это было ужасно. Я даже не позавтракала — кусок в горло не лезет.
Она снова утыкается в журнал, и я понимаю, что дальше её лучше не расспрашивать. Ещё одно испорченное свидание в копилку моей сестры. Я никогда не вмешиваюсь в их отношения, но чувство, что Дженис пытается за уши вытянуть Роки до установленных ею стандартов, преследует меня до сих пор.
Я забираю поднос с пустой посудой, который стоит под дверью отца и, приготовив ему обед, возвращаю на прежнее место. Ужин ему готовит Дженис, так как после наступления вечера я засыпаю в своей комнате с потрёпанным томиком о медицине в руках.
Ещё два месяца назад отца выписали из больницы. Всевозможные анализы так и не дали ответа на вопрос, с чем именно нужно бороться. «Мы ничего не нашли. Нет установленного диагноза — нет болезни. Все анализы в норме, но можете сдать их повторно», — сказал врач. Что мы и сделали, но результат был тот же. В Уестфорд приезжали доктора, чьи имена были у всех на слуху, но даже они разводили руками. Последнее предположение о болезни отца озвучил доктор из Пенсильвании. Он был уверен, что это ничто иное, как затяжная депрессия. Позже отец по требованию мамы отказался
от лечения, подписал бумагу о том, что предупреждён обо всех рисках и освобождает клинику от ответственности за его здоровье и вернулся домой. Каждый день я читаю о медицине, перечитываю
огромные тома, чтобы зацепиться за ч то-то и помочь ему выкарабкаться, но это бесполезно, если он не хочет видеть никого из нас.
Отца я редко тревожу разговорами. Ещё две недели назад я больше часа стояла у него за дверью, умоляя поговорить со мной. Каждые десять минут мои требования становились всё меньше и меньше — п од конец я просто стучала в дверь и просила позволить мне хотя бы взглянуть на него. И через час неустанных уговоров
услышала из-за двери следующие слова: «Я не хочу ни с кем говорить, Делайла. Пожалуйста, перестань стучать».
В этот момент подошла мама, схватила меня за руку и оттащила от его двери. Синяки на предплечье я заметила чуть позднее, когда готовилась принять ванну. Многие художественные произведения рассказывают о нежности материнского прикосновения, которое мне так и не довелось испытать. Наверное, поэтому я так не люблю художественную литературу. Мне нравится иметь дело
с фактами, четкими научными определениями, а не с приукрашенными историями, которые заставляют людей ожидать от жизни больше, чем она может дать.
Я часто задаю себе один и тот же вопрос: возможно ли это — скучать по тому, чего у тебя никогда не было? Честно, не знаю. Но пустоту, ощущающуюся внутри, уже поздно латать. Моя жизнь не стыкуется ни с чем прочитанным, просмотренным или увиденным во внешнем мире. Такого рода одиночество умерщвляет
человеческую душу.
На этот раз я не могу сосредоточиться на медицинских понятиях и описаниях болезней — закрытый томик лежит рядом, когда я крепко засыпаю. Мне снится, что первый этаж нашего дома обставлен рамками для фотографий. Я приближаюсь к одной, стоящей на комоде, чтобы разглядеть её. И когда лунный свет, падающий из окна, соскальзывает со стеклянной поверхности, замечаю, что
она пуста. Бросаюсь к другим рамкам, но они повторяют содержание первой.
Я стою посреди гостиной, лишённая возможности шевельнуться, пока колючий страх карабкается по мне снизу- вверх; мне холодно, потому что не накрылась одеялом, но я никак не могу про-
снуться. Демонстративно расставленная по дому пустота начинает размазываться перед глазами из-за моих попыток вырваться из сна. От звука ударившей в окно ветви я, вздрогнув, распахиваю глаза и оказываюсь в кромешной тьме.
Глава 4
Перед тем, как заправить кровать, я возвращаю книгу на своё законное место — н а книжный стеллаж. Открываю платяной шкаф и достаю оттуда маленькую шкатулку для украшений. Её подарила Дженис, когда мне исполнилось восемнадцать. Но храню я там вовсе не украшения и даже не письма, в шкатулке лежат накопленные за последние два месяца деньги, и сейчас они пригодились как нельзя кстати. Я снимаю с себя мятую пижаму, выуживаю из шкафа голубые джинсы и удлинённую нейлоновую рубашку чёрного цвета с инициалами и росписью Фредди Меркьюри. Натягиваю одежду и, опустошив шкатулку, пересчитываю деньги. Надеюсь, десяти долларов мне хватит.